Истории за занавесом

Когда ночь опускала бархатное покрывало на город и дети, уставшие после экскурсий, засыпали в своих кроватях, даже не подозревая, что улицы наполнялись совсем другим светом. В этот самый волшебный миг Катрин и Шибальба — Хранитель незабвенной памяти и Повелитель забытой тьмы — медленно покидали свои царства, словно два древних голоса, усталых от вечной тишины, чтобы прикоснуться к живому миру и пройтись среди смертных. Они накинули на себя уютные человеческие обличья — не просто маски, а теплые одежды, наполненные заботой и сюжетами их собственной истории. Катрин, словно воплощение светлого ветра, выбрал яркий, цветастый пиджак с лёгким шелестом на краях, который играл с каждым вздохом и движением, будто шептал забытую музыку памяти. Он шел как танец — неизменно живое, манящее присутствие, способное разогнать любую грусть. Шибальба, в своей неизменной серьёзности, обвязался тёмным, уютным шарфом — тонкой границей между мраком и теплом, которая мягко скрывала его вечную задумчивость. За ним словно следовала невидимая тень лёгкой иронии — тот самый невысказанный смех, что знает только он сам, и что иногда дарил светлейшее тепло даже самой холодной ночи. Город вокруг них казался спящим, невосприимчивым к тайнам веков, но ветер не спал. Он играл с обрывками опавших листьев, не спеша поднимая их в хоровод, и казалось, что знает — эта ночь — особенная, несущая кроху света в среду теней и воспоминаний. И в этом хороводе ветра и света, в тишине, которая предвещала истории, что вот-вот начнут твориться, они шли вместе — два лица одной вечной сказки.       — Ты снова переоделся школьным учителем? — шептал Катрин, усмешка в его взгляде озорное, блестящее, а голос хрустальный, как застывшая на нитке роса что вот-вот упадет. Шибальба, чуть фыркнув, придерживал невидимый цилиндр и гордым, низким тоном отвечал, прищурив ядовито-зеленые глаза где плавали красные как кровь черепки.       — А ты опять решил быть мамой десяти котов? Как впечатляюще по-земному... Они гуляли по узким темным улочкам — и под их шагами мостовая вспыхивала золотыми и зелеными искрами. Катрина рассказывал детям сказки, подпирая подбородок кулаком и рассыпая сюжеты, как лепестки календулы: в каждой были свет, надежда, невинная радость и чуть-чуть горькой правды. Шибальба любил вставлять в его истории свои темные штрихи, откровенно забавляясь и наслаждаясь, — «И всё-таки, мой дорогой, что за смысл в этом счастье, если оно не испытано на прочность?»        — Тебе как всегда мало испытаний, — мягко поддевал Катрин, — а так иногда стоит просто позволить кому-то быть счастливым.       — Слишком просто, — колко отвечал он, — Ты же знаешь, простое скучно. И Катрин лишь улыбался краешком губ, потому что знал его лучше всех: за шутками и язвительной бравадой жил нежный страх остаться забытым самим. Поэтому он легко касался его руки — почти незаметно, но раз за разом. Иногда в его взгляде проскальзывала тонкая, легкая грусть, — «Тоскуешь по былым временам?» — спрашивал он, глядя на него украдкой, будто опасаясь ответа.       — Только если эти времена были с тобой, — признавался Шибальба, отводя взгляд, чтобы не выдать слишком многого. Их ссоры были словно танец: ни шагу назад, только дух соревнования, только искорметная игра слов, где правила знали только они. Катрин мог часами дразнить Шибальбу тем, как легко он сдаётся, когда дело касается конфет, или тем, как он, ворча, всегда оставляет ему последний кусочек пирога на кухонном столе своих миров. Он же шептал ему на ухо, что даже Хранителю иногда стоит почитать правила, и оба тут же начинали смеяться, потому что знали — их правила пишут они сами. Ночь опускалась мягким бархатом, обвивая мир в тишину, словно бережно укрывая все оставшиеся нерассказанными истории. Звёзды над головой мерцали той самой нежной, безмятежной тоской, что бывает только в глубинах вечности. Двое богов — Катрин и Шибальба — медленно шелестели шагами, направляясь к своим обителям, к своим звёздам. Перед тем, как расстаться с этим мгновением, Катрин остановился и, словно бессознательно, мягко поправил замершему Шибальбе шарф, туго обвивающий его плечи. Его пальцы были легки и осторожны, словно касались тончайшей ткани самой судьбы, струящейся между ними. Шибальба, перехватив взгляд, позволил себе тихое ворчание — голос, в котором слышалась не раздражённость, а ласка, приглушённая привычкой и смущением. Он не мешал, понимая: эта забота — его тихое признание, его нежный язык любви, в котором нет слов, но в котором слышится безграничное доверие, вечная привязанность, бесконечное переплетение их судеб. Сам неосознанно, чуть наклонившись, он осторожно тронул алую шляпу Катрин, которая застыла, ловя мерцание от рассыпавшихся огней свеч. Каждое его движение будто рождало новый блеск, новый отблеск света, в гармонии с музыкальной тишиной ночи. Темные крылья Шибальбы вздрогнули — едва заметно и нежно, словно птица, осторожно пробудившаяся от сна. Этот взмах не остался незамеченным. Из-под густых, словно бархат, чёрных век Катрин бросила на него хитрую, живую ухмылку — в его взгляде играла мягкая искра, тонкая ниточка тесной взаимопонимания и лёгкого вызова. И в этот миг, когда пространство между ними наполнилось светом и тенью, улыбками и молчанием, было ясно одно: в их простых жестах заключена вся бескрайняя, вечная любовь — нежная, смелая и неподвластная времени. Катрин мягко посмотрел на него и отодвинулся. И в тот момент его тусклый мир становился чуточку теплее, а их спор — всего лишь ещё одним поводом остаться рядом.

***

Это был день, когда всё пошло наперекосяк по мнению Катрин (и немножко по плану Шибальбы)

Катрин проснулся с предчувствием, что сегодня его ждёт что-то... неординарное. Обычно Шибальба начинал свои шалости ближе к закату, но в этот раз едва свет умывал город цветом, как из страны Забытых донёсся звонкий, подозрительно довольный смех. Любой, кто был знаком с повелителем хаоса, знал: смех этот — к приключениям. Катрин накинул на плечи пончо цвета рассвета и отправилась искать источник беспокойства. И не зря: первым делом ему на глаза попалась целая стайка призраков-мариачей, которые отчаянно пытались сыграть на потеху себе — и, кажется, сами не понимали, почему у них каждая нота превращается… в мыльный пузырь!       — Это твоя работа? — строго спросил он, когда нашел Шибальбу, наблюдающего шоу с крыши. У него было совершенно неповторимое выражение лица, как у ребёнка, только что нашедшего конфетный автомат.       — Честное слово, Катрин, я немного доделал их репертуар! — невинно развёл руками он, — Видишь, сегодня музыка делает людей чуть веселее, а призраков... чуть мыльнее. Катрин прикусил улыбку.       — И как ты думаешь, кто будет убирать всю радужную пену с брусчатки улиц Незабытых? Шибальба, не моргнув глазом, предложил:       — В этом и заключается магия сотрудничества! Ты — руководишь процессом, я — генерирую пены, и, если честно, это чуть эффективнее, чем твоя субботняя уборка.       — Ах так! — Катрин хмыкнул, метнул в него взгляд — тот самый, от которого даже заклинания начинают вести себя прилично. — Наблюдать, как ты разруливаешь свой же кавардак, даже забавнее, чем новый выпуск мексиканского ситкома.       — А ты попробуй сам погонять пузырей! — не сдавался Повелитель шалостей и одним щелчком пальцев превратил чью-то забытое воспоминание о вечеринке в гитару из конфетного стекла. Катрин фыркнул, но взялся за дело с азартом — вскоре по площади катались гигантские радужные пузыри, сквозь которые весёлые призраки чесали на мандариновом контрабасе. Шибальба летал вокруг, выдавал очередные шутки, а Катрин то и дело отпускал шпильки, сравнивая его методы с детским садом.       — Когда ты последний раз развлекался без катастроф? — поинтересовался он, ловя особенно упрямый пузырь.       — Я развлекаюсь только тогда, когда кто-то рядом может посмеяться надо мной, — с театральной серьёзностью ответил Шибальба, а потом подмигнул, делая вид, что вовсе не румянец вспыхнул у него на скулах. В тот день весь мир Незабытых заливался смехом: дети и взрослые гоняли пузыри, рассказывая друг другу невероятные истории. Даже Катрин не устоял и, смеясь, признался, что такие шалости — лучший способ напомнить, что хаос иногда скрепляет даже вечные союзы. И только они вдвоём знали: за кажущейся сварливостью, шутками и неурядицами скрывается дружба и любовь, которую способны выдержать любые шалости… если только их переживают вместе.

***

Сад Заблудших Мелодий

В тот день, когда Солнце только-только прогоняло последние тени с горизонта, Катрин обнаружил, что его прекрасные Сады Незабытых изменились. Обычно там царил порядок: благоухали цветы памяти, журчали фонтаны воспоминаний, а воздух был напоён нежным шелестом забытых слов. Но сегодня… Вместо благоухающих роз цвели гигантские, жутковато-фальшивые маргаритки с нотами вместо лепестков. Над фонтанами кружились пчёлы, гудящие диссонансом, а из земли, словно незваные гости, торчали микрофоны, из которых доносился какофонический джаз. Катрин глубоко вздохнул. Это мог быть только он.       — Шибальба! — его голос прокатился по Саду, заставляя ноты-лепестки нервно подрагивать. Из-за огромного кактуса, играющего роль перкуссии, показался довольный Шибальба. Он держал в руках дирижёрскую палочку, сделанную из сломанной арфы, и выглядел так, будто только что изобрёл колесо. Или, скорее, квадратное колесо.       — Мой дорогой Катрин, ты прибыл! — широко улыбнулся он. — Как тебе моя новая симфония Забытых Мелодий? Я решил, что слишком много у нас в Саду… тишины. И скучных цветочков. Катрин скрестил руки на груди, закрывая притягательный кусочек белого меха, что никак не скрывался воротником.       — Скучных цветочков? Это Сады Памяти! И это какофония! Мои подопечные теперь не могут найти свои воспоминания, потому что их оглушает твой «джаз». Один призрак-поэт только что пытался рифмовать «смерть» и «пыль», а вышло «смерть» и «хрясь-дзинь-бом». Шибальба только пожал плечами, скрываясь свое разочарование тем что не может увидеть прекрасный мех.       — Зато необычно! И разве не ты говорил, что искусство должно быть экспериментальным? Я всего лишь применил это на практике. Представь: Сад Заблудших Мелодий. Романтично, не правда ли?       — Романтично будет, когда я заставлю тебя вручную пересаживать каждый цветок обратно! — пригрозил Катрин. — Что ты вообще натворил? Откуда эти музыкальные растения?       — Ну… — Шибальба задумчиво почесал за синим ухом. — Я взял несколько потерянных нот из мира живых — знаешь, те, что люди забывают после вечеринок или когда спотыкаются, напевая. Потом смешал их с семенами из твоих самых скучных орхидей. И, возможно, добавил чуть-чуть магии хаоса. Для вкуса. Катрин закатил глаза. Ему представилось, как Шибальба, сидя у котла, помешивает ноты, смех и пыльцу, а потом, довольно хмыкнув, посыпает этим его Сады. Он подошел к одной из «маргариток». Из нее доносилось сдавленное пианино.       — Как мне это исправлять? — устало спросил он. Шибальба просиял.       — Легко! Нужно, чтобы кто-то исполнил самую искреннюю песню. Такую, которая заставит каждую ноту вернуться на своё место. И, возможно, посадить пару новых роз. Розы у тебя неплохие, признаю. Катрина обернулся и строго посмотрел на него.       — И кто, по-твоему, будет петь? У тебя же нет ни одной искренней ноты в душе! Шибальба прищурился. Хитро, почти по лисьему.       — Зато у меня есть ты. И ты поёшь очень хорошо, мой дорогой. Попробуй. Ради... искусства. В итоге Катрин, вздохнув, но с лёгкой улыбкой, взялся за дело. Под его мелодичный, полный тепла и жизни голос, который разливался по Саду, фальшивые ноты-лепестки одна за другой опадали, превращаясь обратно в нежные лепестки роз и орхидей. Музыкальные пчёлы сменили диссонанс на стройное жужжание, а микрофоны исчезали, оставляя за собой лишь тишину и благоухание. Шибальба сидел на кактусе-перкуссии, довольно наблюдая за ним. Когда последний цветок вернулся в норму, он спрыгнул и подошёл к Катрине.       — Видишь? Я знал, что ты справишься, — сказал он, протягивая ему конфету в форме скрипичного ключа. — И, признайся, было весело, не так ли? Катрин взял конфету, но прежде чем съесть её, подмигнул.       — Только если ты пообещаешь, что в следующий раз я буду дирижировать твоим царством. Представляешь, сколько там пыли можно превратить в пушистые облака? Шибальба побледнел, испуганно отшатываясь от хихикающего черного ежа.       — Пожалуй, пока оставим всё как есть, мой дорогой. Я же не хочу, чтобы мои тени стали слишком… мягкими. И они оба рассмеялись, прекрасно понимаю что их вечный танец хаоса и порядка, споров и примирений, шуток и любви — это и есть их собственная, самая искренняя симфония.

***

Прятки с Хранителем (и почему никогда не стоит трогать его любимую мантию.)

Это началось с мантии. Не просто мантии, а той самой, любимой мантии Катрин: из чистейшей звёздной пыли, вышитой нитями лунного света, что мягко мерцала, напоминая о мириадах душ, которые она проводила. Шибальба, конечно, знал, что эту мантию трогать нельзя. Но скука — страшная сила, а Шибальба был богом, которому очень легко становилось скучно. Он просто хотел её «улучшить». Сделать «более функциональной». И вот, в одно прекрасное утро, Катрин обнаружил, что его мантия, вместо того чтобы мягко струиться, теперь издаёт лёгкое «хрюканье» при каждом движении, а из карманов вываливаются живые, хрюкающие… мини-свиньи с крылышками. Взгляд Катрин в тот момент мог бы заморозить даже адское пламя. И Шибальба, который в это время как раз наслаждался чашкой «кофе» из теней, почувствовал холодок пробежавшийся по спине. Он прекрасно знал этот взгляд. Это не был взгляд разгневанного Хранителя, очень разгневанного, конечно нет. Это был взгляд Правителя, который собирался играть. И правила в этой игре устанавливал именно он.       — Шибальба, — прозвучал его голос,       спокойный до ледяного звона. — Не хочешь ли ты объяснить мне, почему моя парадная мантия звучит, как ферма, и рожает поросят? Он поперхнулся своей теневой жижей.       — Ну… это эксперимент! Кроссовер, можно сказать. Свиньи-пегасы! Разве не мило? Они должны были быть невидимыми, но что-то пошло не так… Катрин не дослушал. Он просто сделал шаг. И Шибальба, почувствовав, как воздух вокруг него сгущается от его ярости, понял: пора бежать. Первым делом он спрятался в Стране Забытых. Глубокие тени, запутанные лабиринты — идеальное место для пряток. Он замаскировался под потерянное воспоминание о старом носке, надеясь, что Катрин не станет перебирать такие банальности. Но Катрин не был бы Катриной, если бы позволил себя одурачить.       — Ты думаешь, я не знаю твоих любимых мест, мой милый воришка теней? — промурлыкал он, и его голос пронёсся жутким эхом по всей Стране Забытых, заставляя даже старые, пыльные души съёживаться, — Я знаю каждую тень, каждую складку в этом царстве, потому что мы ходили здесь вместе! Шибальба выскочил из своего укрытия и рванул в Страну Незабытых. Он попробовал спрятаться за самой высокой горкой конфет, на которой сидели счастливые духи. Он даже попытался замаскироваться под гигантскую чуррос.       — О, Шибальба! — раздался его голос уже совсем близко, весёлый, но угрожающий. — Забавный маскарад. Но я же знаю твой любимый вкус чуррос! И у этой чуррос слишком много самодовольства. Он метался по его царству, как шаровая молния. Забирался в чужие воспоминания, пытаясь затеряться среди танцующих пар. Прыгал в фонтан с живой водой, надеясь, что там его не достанет. Катрин же следовала за ним, неторопливо, словно прогуливаясь. Его смех, сначала тихий, становился всё громче.       — Ты знаешь, это даже весело! Такая разминка. Думаю, я покрою твою голову этими поросятами, когда поймаю. Ты будешь выглядеть… очень мило. Наконец, Шибальба забился в самую пыльную, самую забытую часть Библиотеки Судеб. Он спрятался между двумя огромными, пыльными томами, которые, казалось, никто не открывал со времён первого восхода луны. Он думал, что здесь Катрин его не найдёт. Ведь эти книги были такими… скучными. И тут он услышал его голос, прямо у себя над головой.       — Нашел! Ты думаешь, я не знаю, что ты прячешься в самых скучных местах? Ты думаешь, я не знаю, что эти книги — единственное, что ты не стал бы трогать, чтобы случайно не развлечься? Он поднял глаза и увидел его лицо: оно было очень близко. И он улыбался. Той самой улыбкой, которая обещала и возмездие, и прощение, и, главное, новую шалость в самом ближайшем будущем.       — А теперь, — промурлыкал он, протягивая руку, — расскажи мне, как мы будем превращать этих поросят обратно. И да, я думаю, на ужин у нас будут… свиные рёбрышки. Шибальба лишь простонал, но даже сквозь его недовольство проскользнула искорка нежности. Он знал, что проиграл. Но знал и то, что завтра он снова что-нибудь вытворит. Потому что так уж они жили — в вечной игре в догонялки, в которой главным призом всегда была не победа, а радость быть вместе.

***

Когда сам Катрин решил сыграть в игру

Шибальба сидел в своём теневом кресле, довольно потягивая нечто, напоминающее звёздную пыль, смешанную с дымом. Он наслаждался тишиной. Слишком долгой тишиной. Это было подозрительно. Обычно Катрина уже давным-давно придумал бы какую-нибудь элегантную месть за его последнюю выходку — превращение всех его любимых мотыльков в миниатюрных, но очень громких гоблинов. Но ничего. Спокойствие. И тут он услышал это. Тонкий, едкий запах, доносящийся из Страны Незабытых. Запах, который Шибальба знал, но никак не мог вспомнить. Что-то… очень знакомое и очень неприятное. Он принюхался. Пахло… старой школьной столовой. Шибальба телепортировался в его царство. Катрина встретил его с ослепительной улыбкой, в руках у него был поднос с чем-то серым и дрожащим.       — Мой дорогой, ты как раз вовремя! — прощебетал он. — Я решил устроить вечеринку в стиле ностальгии. Вчера меня посетил душа одной пожилой дамы, которая всю жизнь мечтала ещё раз попробовать… вот это. Он указала на поднос. То, что там лежало, напоминало нечто среднее между переваренным картофельным пюре и застывшим желатиновым монстром. И пахло… да, именно той самой, неповторимой школьной столовой.       — Что это, во имя всех теней?! — Шибальба сделал шаг назад.       — Манная каша! — торжественно объявил Катрина, не обращая внимание на синего ежа для которого это звучало как приговор, — Специальный рецепт, чтобы она была… ну, максимально аутентичной. Наслаждайся! Шибальба почувствовал, как его теневое сердце пропускает удар. Манная каша. Самая страшная еда его юности, когда он ещё был лишь маленьким, озорным теньком.       — Катрин, это нечестно! Ты знаешь, что…       — Знаю, — перебил он, невинно моргнув. — Знаю, что даже самый грозный Повелитель теней имеет свои маленькие слабости. И сегодня это — клейкая, серая масса на завтрак. Помнишь, как ты говорил, что «настоящие испытания закаляют дух?» Вот! Это твоё испытание. Катрина поставил поднос перед ним и, словно невзначай, подкинула в воздух одну из тех самых мантийных свиней-пегасов, которая радостно завизжала и села ему на голову.       — Если ты не съешь хотя бы тарелку, — продолжил он, его голос стал мягче, но в нём появилась стальная нотка, — я превращу всех твоих любимых воронов в розовых фламинго. Навсегда. Шибальба взглянул на розовую угрозу, потом на манку, потом на смеющиеся глаза Катрин. Он понял, что проиграл. Он не просто выбрал его слабость. Он сделал это с таким очаровательным, таким коварным видом, что он даже не мог злиться по-настоящему.       — Это… это жестоко, — пробормотал он, беря ложку.       — Это называется «возмездие», мой дорогой, — весело ответил Катрин, — и, поверь мне, оно гораздо приятнее, чем гоблины-мотыльки. А теперь, открой ротик. Так Шибальба, ужасный, страшный Повелитель теней и хаоса, мужественно сражался с тарелкой манной каши, в то время как Катрина с наслаждением наблюдал за его мучениями, поглаживая свинью-пегаса на его голове. В этот день он доказал, что быть Хранителем света и памяти совсем не означает отсутствие фантазии, когда дело доходит до хорошего розыгрыша. И поверьте. Их розыгрыши никогда не заканчивались. И не закончатся.

***

День смеха и ворчания в мире живых

В один довольно безоблачный вечер Катрин предложил идею, от которой у Шибальбы сжалось сердце, (а у теней, можно ли сказать, есть сердце?) позабыть о царских обязанностях и пройтись по миру живых не узнанными, в самых обыденных смертных обличьях. Едва они ступили на противную цветную городскую площадь, Катрин уже перевоплотился в себя только без мистического вида. Бежевая, здоровая мордочка. Прекрасные алые, налитые золотом глаза с добрым блеском. Красный пиджак вышитый золотыми нитями и широкими алыми штанами по бокам прошитые строчкой золота. Белоснежные перчатки, обычная шляпа чуть бордового оттенка по сравнению с прекрасной родной шляпой. Но это никак не умаляло его красоты. Шибальба же — в синего-недовольно ворчливого ежа, лишь черепки и крылья исчезли из глаз, для лучшей маскировки. В тёмном плаще и неизменной белой короне. Вдохнув запах свежих булочек и уличной пыли, он с тоской подумал, что здесь уж слишком много громких детей. Катрин же мигом превратился в сердце праздника. Местные малыши словно почувствовали, что перед ними нетипичный взрослый и тут же ринулись к нему. Он стал с ними играть, рисовать цветы мелом на брусчатке; рассказывал загадки, запускал бумажных журавликов и устраивал настоящие гонки на трёхколёсных самокатах. Его смех звенел, фонтанировал вокруг, собирая вокруг толпу маленьких поклонников.       — Вы только посмотрите! — восклицал он, держа маленькую ярко улыбающуюся девочку на руках, — Кто построит самый высокий замок из песка, тот получит тайный приз! Шибальба, стоя в сторонке, не вмешиваясь, грозно покашливал, демонстративно держа руки в карманах.       — Вот уж приключение… Лучше бы крокодилов выгулили, чем с этими коротышками, — ворчал он себе под нос, поглядывая на горку песка, которая почему-то уже достроилась до его обуви.       — Катрин, может, уже хватит? У меня песок в рукаве, у тебя мороженое на щеках, а этих непосед всё больше и больше… — жаловался он, но голос его заметно невольно смягчался каждый раз, когда Катрин подмигивал ему и влёгкую смахивал с него невидимую пыль. Вдруг малыши, заметив Шибальбу, решили и его втянуть в свою компанию, несмотря на его явное возмущение. Одна особо смелая девочка протянула ему ведро с мелками.       — Дядя, а вы умеете рисовать страшную ведьму? Шибальба, весь красный от неловкости, пробурчал, отворачиваясь. — Умею только тучи вызывать и тени растить. Но Катрин весело хлопнул его по плечу, так что он едва не упал на землю и не довольно посмотрел на чужую наглую морду.       — Вот и покажи ребятам, как рисуют грозу! И, несмотря на желание сопротивляться, Шибальба через пару минут уже неловко выводил на асфальте гигантскую тучу с самым угрюмым лицом в истории, а дети пищали от восторга и просили пририсовать радугу. На что он категорично отказывался, ссылаясь на свое видение как художника, и начал шутливо ругаться с возмущающимися детьми что переросло в войну за мелки. Катрин со стороны, улыбаясь смотрел на убегающего от толпы детишек синего на удивление радостного ранее хмурого ежа. Тот высунул язык вновь убегая под крики детей, бежавших за ним. К концу вечера, когда уже солнце почти скрылось с небосвода, «дядя в плаще» ворчал чуть тише, а Катрин с сияющими глазами рассказывал ребятам сказку о том, как важно находить друзей даже там, где ожидаешь ворчунов и чудес. Одному только Шибальбе было известно, что он бы по-настоящему разозлился... если бы не чувствовал себя так странно счастливым посреди детского смеха и ярких, нарисованных мелом облаков.       — Никогда больше, — буркнул он напоследок хитрому взгляду Катрины, украдкой улыбаясь.       — Обязательно повторим, — подмигнула она.       — Постойте! Они одновременно замерли оборачиваясь на тонкий, но громкий голосок. Маленький белый ёж стоял, грустно смотря им вслед, махая рукой.       — Вы ведь еще вернетесь? — с надеждой в голосе спросил он, золотыми глазами осматривая замерших. Повелитель теней фыркнул оборачиваясь к спутнику, словно говоря ответить ему на этот неожиданный вопрос. Тот похлопав глазами, расслабился и как прежде, ярко улыбнулся ребенку.       — Кто знает, возможно… мы вернемся? — проговорил он, оборачиваясь к синему.       — Ясно… — тихо проговорил малыш, нервно поглаживая запястья, пересилив себя, он продолжил с прежней надеждой, — Тогда можно хоть узнать как Вас зовут? Уже собиравшийся ответить, Катрин нагло был перебит Шибальбой.       — Хах, мальчишка хочет узнать наши имена? — красные черепки дрогнули в зеленом яде глаз, рассматривая шокированное лицо ребенка, усмехаясь расширенным золотым глазам. — Тогда запомни хорошо, малец. Мое имя Соник.. — рука мягко легла на чужое плечо, дрогнувшее под красной тканью, красные глаза наблюдали за ним удивленно но с интересом что произойдет дальше, — ..его имя Шедоу. Рука соскользнула от потери контакта с плечом. Шедоу отодвинулся, на шаг отдалившись от маленького ежика, золотые лучи солнца мягко скользили по его иглам и фигуре, делая в глазах ребенка еще более прекрасным.       — Нам пора, прощай Сильвер. — Мальчик моргнул, но на прежнем месте от двух фигур не осталось и следа. Он вздрогнул, от касания и обернулся к неизвестному. Неизвестным оказался его друг, что голубыми глазами любопытство но с долей испуга рассматривающий его лицо. — Сильвер ты в порядке? Нас зовет твоя мама! Идем, сколько мне еще тебя звать? — Еж недовольно скрестил руки. Сильвер словно очнувшись, растерянно хлопнув глазами, вновь обернулся назад. Пусто.       — Скордж, я-я… ты ведь видел их? Ну этих… эм.. — он замолчал увидев непонимающий взгляд. — Ладно, ничего, пойдем.. Зеленый еж проследил за шагающим, уходящим другом и мельком взглянул на то место. Ничего интересного не заметив он вприпрыжку догнал друга. Вместе они скрылись за домом. И с тех пор дети ещё долго рисовали на мостовой огромные сердитые тучи с радужными хвостами — и тихонько надеялись, что оба «чудесных чужака» когда-нибудь снова придут играть с ними.

***

      — Серьезно? Ты решил сказать наши давние, древние имена? — Шедоу усмехнулся, легко кончиком пальцев коснувшись чужой щеки. Но на хмуром лице не дрогнула ни одна эмоция.       — Значит решил выделываться? Ммм, а Соник? — ухмылка растянулась заметив легкую дрожь что пробила другого. Реагирует на имя? Интересно…       — Значит тебе нравится когда я так тебя называю? — он приблизился к нему, близко, очень близко так что их носы почти касались друг друга. Румянец предательски подступил на бежевых щеках, не выдержав синий отдернулся, отворачиваюсь от демона искусителя спиной. Но крылья выдавали того с головой. Они дрожали, раскрывались на что он раздраженно шипел. Шедоу лишь умилялся с такого. Соник обречено взвыл, ладонями прикрывая лицо, — Клянусь, ты издеваешься надо мной, и это бесконечно! Его гибель подошел сзади, мягко касаясь черных крыльев, обладатель которых сильно дернулся но не отодвинулся ластясь под жаркими касаниями. Хранитель страны Незабытых плавно наклонился целуя одно из перьев. В этот же миг со вскриком Соник отшатнулся, сузившими глазами смотря на него, недовольно пыхтя. — Эй! Вот это было не по правилам!       — Ты забыл что правила устанавливаем мы сами? Впрочем ты очень бурно реагируешь, Соник.. — золотые глаза так и смеялись над ним, красным от смущения.       — Заткнись, заткнись, заткнись.       — Ладно-ладно успокойся. Я перестану — он поднял руки в поражении. — Сдаюсь Повелитель теней попыхтел еще немного говоря шепча что-то неразборчивое. Секунды, и он успокоившись убрал ладно с лица на котором все еще оставались следы смущения. — Наконец-то. Снисходительная улыбка растянулась на лице Шедоу.

***

Под вечер, когда небо уже окрасилось в тёплые оттенки багрового и пурпурного, Катрин плавно шагал по тенистой аллее своего царства — лёгкий, словно ветерок, в развевающем костюме цвета лунного света. Его движения были одновременно грациозны и игривы, как будто каждое касание веточки или листа несло в себе музыку живой природы. Вдруг тихий шорох нарушил его спокойствие — и из тени вышел Шибальба, сдержанно усмехаясь, но в глазах играла озорная искра. Его мантия жалобно слегка колыхалась за спиной, а прохладный вечерний воздух словно подчёркивал его мрачную, но притягательную ауру. Он подошёл к Катрин неуклюже, будто пытаясь скрыть лёгкую неловкость.       — Ты не поверишь, что я теперь натворил, — сказал он, голос с тихой насмешкой и скрытым волнением. Катрин повернул голову, и его взгляд, ясный и пронзительный, сразу льнул к нему с лёгким вызовом и теплой игрой.       — Снова? — улыбнулся он. — Что на этот раз? Тучи закрутил или память потерял? Или, может, твои хитрости завели в лабиринт из теней? Шибальба рассмеялся, немного раскрепощаясь, и сделал шаг ближе, едва касаясь плеча Катрин.       — На этот раз я решил оживить забытые страхи как сказочных существ. Но вместо грозных чудовищ они почему-то превратились в маленьких хихикающих теневых эльфов, которые теперь носятся по всему царству и путают души. В общем, получил я немалый беспорядок. Катрин слегка наклонил голову, его глаза мягко заискрились, и он тихо засмеялся:       — Хорошо, что ты — мой любимый источник хаоса. Но теперь твои эльфы станут моей проблемой. Пойдём, будем разбираться, как вернуть порядок в наш мир. Они шли бок о бок, свет костров отражался в его ярких глазах, а его тень словно сливалась с окружающей тьмой, создавая вокруг них атмосферу таинственного единства. Между ними была лёгкая химия — лёгкое напряжение и доверие, словно они давно знали друг друга и никогда не уставали играть в эти бесконечные игры света и тени. Катрин обвёл взглядом кругом, где эльфы резвились и метались между светом и тьмой, и протянул ладонь к Шибальбе.       — Вместе справимся, — прошептал он, и он взял его руку, крепко, уверенно. В этот миг казалось, что весь мир замер на мгновение, а потом вновь завился в танце света и теней — их общего вечного танца. Тени эльфов плясали и мелькали вокруг, как вспышки бестолкового шума в хороводе света и тьмы. Катрин, сжимая в руках тонкий посох, плавно двигался среди них, вызывая одним лёгким взмахом струи нежного серебристого света. Каждый эльф словно под его чарующими пальцами тускнел и медленно превращался в искру, уносимую ветром в забвение. Шибальба шагал рядом, чуть позади, улыбаясь так тихо и нежно, что его обычно острые черты смягчались. В его голосе звучал едва уловимый флирт:       — Знаешь, Катрин, если бы ты был эльфом, я бы с удовольствием задержался в этом танце хаоса… как минимум, чтобы смотреть, как ты его просвещаешь. Катрин ехидно посмотрел на него, глаза блеснули игривой усмешкой, но губы слегка поджались — злость, конечно, была, но сладковатая, почти игривая.       — Шибальба, — произнес он с лёгким упрёком, — ты же знаешь, что без твоих шалостей я бы здесь спала в кресле всю вечность. Он приблизился, его взгляд стал теплее, а голос громче, чуть приглушённый желанием:       — Но разве шалости — не смысл нашей игры? И если я иногда создаю хаос, то лишь чтобы увидеть твою улыбку посреди этой бесконечной ночи. Катрин отступил на шаг, но не отстранился, позволяя ему прочувствовать то, как близко они друг к другу. Вокруг них тотчас исчезли последние озорные эльфы, а воздух наполнился тихим шёпотом забытого мира.       — Тогда давай договоримся, — сказал он, слегка усмехнувшись, — что в следующий раз, прежде чем создавать очередную бестолковщину, ты предупреждаешь меня. Но только чтобы я мог придумать, как разыграть тебя в ответ. Шибальба наклонил голову, цепко схватил его за кисть и тихо прошептал:       — Я всегда готов к твоим розыгрышам, Катрин. Но знай — я терпеть не могу проигрывать. И между ними повисла невидимая нить, наполнившая вечер теплом и обещанием новых историй, в которых свет и тьма снова будут играть вместе — на равных и навсегда.

***

Весь мир Шибальбы, погружённый в тени и вечный мрак, казался застылым и безжизненным — даже могучая мантия, обычно играющая на ветру, сейчас свисала тускло, словно лишённая дуновения. Его глаза, холодные и глубокие, медленно скользили по знакомым силуэтам забытых теней, но в сердце медленно росла тяжесть — скука, опустошающая изнутри. И вдруг — ослепительный, как вспышка кометы, свет взорвался перед ним, резкий и округлый, заставляя отшатнуться и прищуриться. И когда глаза привыкли, в этом сиянии появился он — Катрин. Его образ был словно соткан из лунного серебра и нежности цветов, а лёгкое мерцание вокруг словно окутывало его теплом, противоположным его холодам. Он не сказал ни слова, лишь протянул тонкую, почти прозрачную руку, сочетающую в себе силу и нежность одновременно. Шибальба, обычно скрывающий эмоции за завесой сарказма и мрака, ощутил, как сердце холодно дрогнуло при этом прикосновении. Его тёмный взгляд встретился с его — там, в глубине его глаз, он прочёл приглашение, понимание, и некую бессловесную просьбу уйти вместе от привычного вечного одиночества. Когда его пальцы обхватили родную ладонь, ощущение было на грани — твёрдость решимости и хрупкость доверия сплелись в единое чувство. Катрин сжал руку чуть крепче, словно обещая защиту и тепло посреди холодного мира теней. В следующее мгновение они уже стояли на поляне — поле словно соткано из самой жизни: нежные лепестки цветов устилали землю, касаясь его босых ног, а травинки под их шагами шептали древние сказки. Над ними висела яркая луна: огромная, спокойная, льющая мягкий серебристый свет, который играл на иглах Катрин и создавал лёгкую ореолу вокруг Шибальбы, смягчая его суровые черты. Катрин посмотрел на него с тихой улыбкой, в его глазах отражалась лунная даль и мир, в который они вместе приехали на краткий перерыв от своих бесконечных ролей. Шибальба, отбросив привычную маску, позволил взгляду дрогнуть, и в его взоре загорелась редкая мягкость. Он наклонился чуть ближе, едва касаясь губами его пальцев, и в этом безмолвном жесте было столько тепла и нежности, что сама тьма, казалось, отступала. Между ними повисла невидимая нить — тонкая, хрупкая, но крепкая. В этом моменте нет слов, но есть полнота чувства: доверие, которое рождается лишь в глубине понимания, уважения и любви, несмотря на все их различия и вечные игры света и тени. Каждый взгляд, каждый лёгкий взмах кисти, каждое небольшое касание — всё говорило о том, что они нашли друг в друге ту редкую гавань, где даже вечность может быть наполнена теплом и нежностью. И Шибальба, был действительно счастлив.