Секрет вечной жизни

      Вечерний лес обыкновенно по-своему тихий — шуршат листочки, негромко курлыкают птички, проминаются ветки под ногами мужчины. Вильгельм медленно прохаживался по тропинке, не стараясь ее придерживаться, нечаянно ушел в глушь. Изначально, приобретая поместье, он хотел чтобы рядом было хоть небольшое насаждение, и по счастливому стечению обстоятельств досталось именно то, что хотел. Но даже за несколько десятков лет пребывания здесь, мужчина не смог полностью исходить лес.       Поразительное место, куда бы ты в нем не пошел — непременно выйдешь к воротам его дома, от того и потеряться становилось сложно.       Изучая новые закутки, на удивление удавалось найти что-то занимательное. Дерево какое-нибудь, дикий цветок или нередко странный осколок. (Последнее, впрочем, не особо интересовало человека видевшего историю своими глазами, но интересные растения помечались на самодельной карте.) Сегодняшний маршрут обещал быть коротким —все же рабочие дни никто не отменял— а Вильгельм не собирался проведывать любимые места.       Уже направляясь по обратной дороге взгляд выцепил слабое мерцание в кустах. При поверхностном взгляде оно было списано на светлячков, но при подробном рассмотрении пятно оказалось плотнее и гуще, чем кучка насекомых.       Подойдя ещё ближе, мужчина смог различить человеческий силуэт. Такое — наверняка слабое — привидение мало что могло сделать или сказать, но прослеживались какие-то юношеские очертания. По мере приближения смутный, блеклый силуэт никуда не пропадал. Из вариантов — он настолько юный, ещё не наученный двигаться или ему интересно знакомство столько же, сколько и самому Вильгельму.       —Ты что? Что ты здесь делаешь? —Ответа не последовало и через некоторое время. Но сдаться слишком просто и скучно. —Ты хотя бы разговариваешь? Может моргнешь там как-нибудь. —Неизвестный гость засветился немного сильнее и его стало лучше видно. Если подождать ещё немного, Вильгельм может получить ответы на вопросы.       —Я не знаю. —А может и не получить. Действительно, что он хотел внятного услышать от совсем неопытного духа, которому от силы пару лет. Но голос последовал: тихий и обезличенный. Что примечательно — на французском. С заметным, но не таким уж грубым, акцентом, коммуникация рассматривалась возможной.       —Значит разговариваешь, хорошо. Как давно ты умер?       —В шестьдесят… ом.       —Около тридцати лет. Грустно, мой обречённый друг. Ещё одна жертва неразумных поступков мальчишки. —Бухтел больше для себя, чем для информации. —Хочешь здесь остаться или пойдешь со мной? Уверяю тебя, я знаю как обращаться с привидениями. —Мужчина немного постоял, снова ожидая ответа, но от него наверное тоже ждали какого-то подтверждения или продолжения своих слов. —Я вообще удивлен, как за столько лет твоя форма такая слабая. За это время обычно рассеиваются или обретают четкие очертания. А ты…прозрачный, уж прости, но это плохо.       —Я мог… могу… есть кем-то?       —Ты можешь быть привидением. А они, знаешь ли, сами многим могут стать. Веришь или нет, я могу помочь. Возможно общение с другим призраком пойдет на пользу, моя кухарка одна из. —Как только он сдвинулся с места на несколько шагов, тут же ощутил рядом холодное присутствие. Хорошо. Давно не доводилось общаться со столь юной нечистью.       Очень о многом хотелось расспросить, но увы, видимо ни способности привидения, ни его знание языка не позволят обсудить большинство тем. Хотя, раз оно могло понять его немецкий хотя бы урывками и ответить на французском, то все может оказаться не так плохо. Дома давно без дела пылятся словари, не зря всё-таки приобретал. —Как к тебе обращаться? Имя?       —Гриша. Григорий.       —Можете звать меня Вильгельм.       Стемнело окончательно и стало совсем комфортно находиться в лесу, разве только с небольшой оговоркой в виде страха потерять и без того еле видимого товарища. В окошке небольшого особняка слабо трепыхался свет — тревожная кухарка ожидала графа, поглядывая на улицу. С ней рядом сидел мужчина средних лет и периодически комментировал ее метания.       —Луиза, успокойся, господин делает так не первый десяток лет. К тому же лес вполне обыкновенный.       —Не тебе мне указывать! Я точно чую, что в этом лесу кто-то есть нечистый! —Женщина снова заметалась по комнатке, своим движением заставляя трепыхаться огоньки свеч.       —Нечистая тут только ты. Успокойся, его-то попробуй кто обидь. —Мужчина сполз по креслу вниз и прикрыл глаза, не намереваясь воспринимать грядущий поток слов. Женщина нервно теребила фартук, все так же широко расхаживая, едва не переходя на стену.       —Ах ты старый!.. Сухарь бесчувственный! А вдруг… —Договорить ей не дали, широко распахнулась дверь и показалось счастливое лицо графа. Не успела женщина обрадоваться окончательно, как ощутила на себе мертвенно-холодящий порыв.       Глаза присутствующих опасливо устремились за спину Вильгельма, но когда увидели часто мерцающий свет, запереживали уже по другой причине. Обыкновенные, нормальные и спокойные привидения светились равномерно, а с этим что-то точно не так. Вильгельм сказал чтобы его не трогали ближайшие пару часов в кабинете.       —Вот же находит себе развлечения. Всё домой тащит! Триста лет — ума нет. Будет потом как в той сказке.       —На твоём месте я бы не жаловался. Тебя так же подобрали.       Первым делом мужчина отыскал у себя на полках два словаря и с вопросом повернулся к Грише. Его очень взбудоражила эта встреча и скорее всего он уснуть не сможет, а непонятливый призрак вряд-ли умеет, так что лучше провести время с пользой и научить чему-то. Для начала говорить и все что туда прилагается.       —Французский или немецкий? —Вильгельм терпеливо ждал ответа, всё-таки осознание себя после смерти и так даётся трудно, а что уж говорить про какие-то реакции на мир. На кресло между ними легла внушительная книжка — собрание не только слов, но и правил речи. —Я так полагаю Вы человек был образованный, если понимаете несколько языков. Могу узнать Ваше звание? Простите, если ранее обидел, я не разглядел.       —Поручик. Гвардейский поручик, армейский капитан.       —Даже так. Хорошо, пока постараюсь не приставать с расспросами, Вы можете взять книгу? —Возможно это прозвучало как насмешка, ведь ясно что существо бестелесное не сможет. Но именно этого понимания и нужно добиться. Гриша попытался конечно, да все махал сквозь. —А почему не можете? Вы ведь сидите здесь и не проваливаетесь, ходите по земле, а не мимо нее. Тогда в чем проблема?       Грише не нравилось, что он ничего не понимал, вдобавок взять книгу всё ещё не получалось. Вопросы какие-то странные; откуда он может знать почему, он-то едва сознание обрёл десяток лет как, и в бытности привидением не разбирается совсем.       Молодой человек нахмурился и прекратил попытки, ожидая каких-нибудь объяснений.       —Не сердитесь, я к тому, что Вы можете взаимодействовать с вещами, если забудете о своем состоянии. Закройте глаза. —На спокойное лицо Вильгельма Гриша смотрел с недоверием, почему он вообще согласился пойти с ним. Точно, он появился непонятно где, до этого умудрившись умереть, несколько лет бродил туда-сюда, стараясь не попадаться на глаза людям, при этом неизвестно что с ним было, пока не приходил в себя. Варианта, кроме как поверить странному человеку, гуляющему вечером по лесу и отчего-то не боящемуся привидений, не оставалось. —Не знаю даже как это в пример привести. Постарайтесь вспомнить ощущения, когда Вы были человеком. Любыми способностями можно овладеть, тем легче, когда что-то умеешь. Сначала ходить, потом говорить, теперь заново брать предметы и жить так. Потому что раньше уже делали это.       Мужчина не был уверен, что его полностью поймут, но продолжал отвлекать внимание от своих действий. Горящие свечки создавали атмосферу таинственности и его тихий, размеренный голос приходился к месту. Гриша чувствовал себя спокойнее и внятнее, чем несколькими часами ранее. Кажется, он даже ощущает текстуру обивки мебели и тяжесть собственного тела, как при жизни, что странно. Распахивает ошарашенно глаза от прикосновения к острым листам книги. Видит довольного своей работой Вильгельма, снова настаивающего на попытке взять предмет, уже имея примерное понимание как это должно происходить. И правда получается. С большим трудом, закрытыми глазами и максимальной концентрацией, но книга поддается.       —Я хочу спать. Это нормально? Я… Не помню чтобы спал до этого.       —Вполне. Нечисть живёт не так как люди, но многим чтобы поддерживать здравый рассудок нужно выполнять обыкновенные «человеческие» ритуалы. Спать как люди, есть как люди, взаимодействовать с обществом. —Вильгельм поднялся с места, подошёл к столу взять документы, потому что ему тоже надо работать, как люди. —Вы знаете, что привидениям для жизни нужны эмоции? Поэтому Вас стало лучше видно и мысли прояснились. Если хотите, можете уйти, никто не держит. Можете остаться, покажу комнату.       —Почему Вы делаете… так? Что-то потребуете? За постой.       —Ничего. Честно. Мне только интересно. Я хочу помочь, потому что не имел опыта общения с настолько юными привидениями.       —Прям уж юными, мне к тридцати ближе.       —К шестидесяти, фактически. Умерли Вы, как я понял, к концу семилетней войны, минуло около тридцати, а сознание обрели лет так пять-десять. —Мужчина смотрел всё ещё улыбчиво, но Грише казалось, что с долей надменности. Ему даже противопоставить было нечего, про человека перед ним он не знал ничего. Спустя несколько минут такой паузы, молодой человек переменился — нахмурился и поправил осанку — настроения собеседника его всё больше настораживали.       —Не смотрите на меня так. —На искренне благие побуждения Вильгельм не ожидал такого отстранения, хотя стоило, военный человек едва ли доверится столь быстро. Поэтому на молчаливый вопрос ответ Гриша дал сразу. —Как на ребенка. Снисходительно. Я может и привидение, но всё-таки был офицер.       —Простите мое любопытство, но что тогда сделает призрачный офицер? —Ситуация крайне забавляла Вильгельма, буквально только с ним сидел тихий юноша, как вдруг он обрёл голос и показал зубки. Под его заинтересованным взглядом Гриша посмотрел на сборник французской словесности в своих руках. В следующий миг он пролетел аккурат рядом с графским плечом, хотя если бы поручик — пусть и бывший — был настроен серьезно, то даже при острой реакции Вильгельм не уклонился.       —Сами научили. —Гриша все так же не сводил глаз с ни капли не изменившегося лица, довольно красивого кстати. —Я не верю в человеческую бескорыстность.       —Если Вас оскорбило указание на возраст, я не имел в виду ничего плохого. К тому же, в сравнении с любым жильцом этого поместья Вы действительно самый молодой, так что не безосновательно. —Теперь граф постарается тщательнее подбирать слова и выражения. Нужно как-то объясняться в том, что это не насмешка, ведь со своим положительным настроением сделать ничего не получится. —Давайте проясним, я ничего с Вас не требую, Вы вольны в выборе судьбы, но Вам же будет лучше, если примите помощь.       Гришин ответный вопрос о его возрасте был не очень тактично проигнорирован, но к согласию насчёт мотивов пришли. Хоть Гриша и не думал расслабляться, а продолжал так же находиться настороже, аргумент его убедил. Для себя мысленно пометил опросить, если не самого графа, то других жильцов поместья, о здешних порядках.       Проходя по немногочисленным коридорам, в глаза бросался их старый вид, аккуратный и чистый, в некоторых местах, а в других забытый и поволоченный паутиной. Не мрачный и не тяжёлый, чего ожидаешь от строения в такой дали от ближайшего поселка.       Окончание дня прошло очень странно, впервые за долгое время Гриша стал отделять время суток. Возможно, это произошло из-за того, что случилось общение с другими людьми. Значит Вильгельм говорил правду, хотя врать ему нет причин. Он упоминал, что кухарка тоже такая и вероятно поэтому граф разбирается в тонкостях. В этом случае очень повезло встретить именно его в лесу.       Обыкновенно на привидение поручика натыкались особо пугливые, хорошо, если просто убегают, другое дело бывает и водой окатят, (как Гриша подозревал — святой, но какой бы она не была, ему вреда не нанесла). Признавался редко, что лучше бы тогда раз и всё. Уж слишком неожиданно жизнь удлинилась во множество раз.       Вильгельм давно не получал удовольствия от общения с кем бы то ни было, поэтому сейчас практически добровольно шел работать исключительно на эмоциональном всплеске. Конечно, недопониманий не избежать с любыми людьми, но такие недоверчивые попадались редко, если вообще это общение присутствовало, поэтому лучше так, чем вообще никак.       Кухарка и кучер уже успели упрекнуть его в легкомыслии, и спрашивали нигде ли не ударился граф. Не в первый раз такое и не в последний. Прислуга называла это дурным нравом, сам Вильгельм считал, что волен делать так, как считает нужным, ведь его почтенные почти триста лет не стоят рядом со все еще по-людски маленькими их семьюдесятью. Уж точно он не станет всерьез воспринимать слова тех, кто оказался с ним точно также, как новый знакомый.       По правде говоря, одному жилось вполне пристойно. Все делаешь сам по хозяйству и имениям, потом просто не остаётся времени думать о глупостях. Но любопытство никогда на руку ему не было и за одну прогулку он подобрал призрака и оборотня — бывших княжеских помощников, потом как-то к ним затесалась маленькая горгулья. Всем троим он давал свободу воли выбирать, что они хотят делать дальше, потому что людская логика «чем больше слуг, тем семья богаче» ему не близка. Да и семьи вообще-то не было. Позорить кроме себя некого.       Ближнее окружение и без того считают его странным, несколько человек не исправят ни этот факт, ни его высказывания, ни тем более нежелание во что-то ставить мнение людей. Но и исправлять он точно ничего не хотел, пусть считают дальше. А взгляды его что в сто, что в триста лет одинаково не терпящие диктовки как ему жить, от тех, кто живёт меньше него и вдобавок меняющие свои обычаи как вздумается.       Захочет обходиться в одиночку — сделает так. Захочет помочь таким же нелюдям как он — поможет. Потому что ему в свое время не помог никто. Даже тот, из-за кого он стал таким, учил по принципу «да как-нибудь сам разберётся». Немногим позже узнал, что вампиры, оказывается, семью ценят выше всего, и тех, кого обратили, к ней приравнивают.       Потому что инициация — сложный процесс, попусту тратить силы, время и кровь не станут ради забавы.       Как только осознал свою судьбу, очень разозлился. Всегда умирали много, почему он? Почему не спросили Вильгельма хочет ли он жить вечно? Ведь и так ужасно хоронить кого угодно, только заведомо зная, что придется и всех друзей провожать, что завести новых будет тяжело, если жить затворником и не примыкать к бессмертному обществу. Но приходилось участвовать в балах, в ужинах, хоть иногда, потому что свои первые сто лет он провел со своей «семьёй», и теперь зовут по знакомству.       При жизни граф не назвал бы себя хорошим человеком, а теперь уверен, что его так наградили по заслугам. Зато появилось время понять честь, совесть и порядочность. Сформировать свое мнение о многих вещах, осуждаемых людьми.       Позитивные стороны, неоспоримо, были, но хандра накатывала гораздо чаще. Развлекал себя на старости лет как мог, например, приводил домой неприкаянные души.       Хотелось как лучше, а получилось как стало теперь. Первые несколько дней Вильгельм забывал о наличии в доме постороннего, нечаянно выходил в том, в чем спал, немного даже завидовал Грише в его бытности приведением — в чем умер в том и ходишь, если, конечно, не утруждаться переодеванием. Им ведь — бестелесным — это не нужно, только если появится желание. А у гостя желание не появлялось не то чтобы переодеть мундир, он отказывался и спать и есть. Ходил неприкаянный по поместью, объясняясь отсутствием сна. Кухарка все негодующе бурчала, что так не делается, что по-человечески надо.       Гриша внимал, но заставить себя не мог. Книги на ночь читал, помогал где-нибудь в поместье чтобы устать сильнее, но сон никак не шел. Поэтому стал просто отмахиваться, если организм в сущности ничего не теряет, то почему бы так и не оставить.       Думал, что не теряет, на самом деле такими темпами условные бессмертные сходят с ума. Медленно, незаметно для себя первое время, а потом просто не получается переучиться.       —Опять нотации читает. —Гриша закатил глаза и откинулся на кресло. Он все ещё не мог отделаться от ощущения, что его принимают за неразумного ребенка и что-то объясняют соответствующим тоном. Пусть и знал, что он здесь самый младший. И свою неправоту понимал.       —Я знаю, что Вам нравоучения не нравятся. Но это всё не придумано. Да, бессмертная жизнь непростая, но что прикажете делать? Только смириться. —Ответил граф, уловив невесёлые —больше уставшие— нотки в голосе, и даже частично поняв смысл сказанного. Но раскрывать этот худо-бедно выученный язык не собирался. —Я сомневаюсь в том, что сойти с ума хорошая мысль. Вы же образованный человек, что непонятного я говорю? Я думаю, раз Вы остались здесь, значит всё же хотите понять как быть, тогда почему не делаете как советуют Вам более опытные?       Гриша с ответом не нашелся. Потупил взгляд, ведь паркет, конечно, ответит на все его вопросы лучше, чем Вильгельм, точно так же пристально, изучающе, рассматривающий Гришу. Под его взглядом невольно хочется испариться, исчезнуть. Пусть он и не несёт никакой угрозы, только лишь попытку понять.       Интересно, практически всегда на Гришу он смотрел так. Когда они редко выбирались в сад или прогуливались по лесу, когда находились в компании прислуги или наедине. Цепкий и препарирующий только тогда, когда Гриша спорил, в ином случае — спокойный и в некоторой степени меланхоличный. Поручик понимал, что зла ему не желают, как бы он не сторонился этого исхода.       Получается, остаётся только признаться честно. Это же не должно быть так сложно.       —Я не могу спать. Вообще не могу. Не потому что не хочу. —Молодой человек как будто пристыженно скрывал взгляд, тем самым забирая у себя возможность видеть ушедшее беспокойство с лица Вильгельма, сменившиеся пониманием. Он сам через это проходил и прекрасно знал почему так происходит. Безумно хотелось сказать про стакан теплого молока на ночь, но Гриша и без того сердился из-за слишком на его взгляд покровительствующего отношения.       —Так бывает, но Вам следовало рассказать это раньше. Знаете, в своем большинстве любой навык, вызывающий трудности у нежити, осваивается медитацией. Из-за проблемы связи новой формы тела с разумом, ещё к этому не привыкшим, а практика направлена внутрь и налаживает связь с собой. —Вильгельм выжидающе смотрел, на пытающегося осознать сказанное им, поручика. Иногда он забывал, что немецкий у этого человека третий язык, а не родной и заговаривался. —Вам напомнить как это делается?       —Нет. Пожалуй, это я запомнил очень хорошо. —Еще бы не запомнить, когда этот же человек не уставал напоминать каждый раз сосредоточиться, успокоиться и закрыть глаза при надобности. На каждый новый навык Гриша реагировал удивлением, больше не потому что он сомневался в себе, а потому что он вообще может что-то настолько немыслимое.       —Тогда удачи. Приятных снов.       Постепенно настороженность к жителям этого дома проходит, и не доверять их словам и опыту кажется бессмысленным. Самому пытаться привести мысли в порядок оказывается сложно, проще, конечно, когда чужой спокойный голос направляет и, в некотором безобидном понятии, контролирует. Но чтоб немочь заснуть и просить помочь это совсем уж унижение.       Достаточно долго провозившись и намучившись в этих попытках быть больше человеком Гриша правда уснул. Ненадолго и беспокойно, но все же какой-то прогресс. Проснулся первый раз из-за грохота, звучащего как треск дерева, ударенного о камень.       Засыпать второй раз получилось быстрее, но из сна его вырвал очередной громкий звук. Для позднего утра очень неожиданно, да и в принципе для этого дома тоже. В коридоре никаких звуков не слышно, никакого больше грохота, никаких криков, скорее даже в поместье непозволительно тихо.       Пройдя пару закрытых комнат, бросил взгляд на диванную и обнаружил в ней всех, за исключением Вильгельма. Сломанный табурет тоже имелся. Пока пазл в Гришиной голове не складывался, и это явно отражалось на его лице. В комнате продолжали заниматься своими делами, как будто части мебели, раскиданные здесь, это вполне обычная вещь.       Обратив на себя внимание вопросом о произошедшем, поручик удивился ответу. Совершенно не укладывался в голове образ спокойного и взвешенного Вильгельма с грохотом средь бела дня и сломанной табуреткой. А очень зря, как оказалось это обыкновенная практика и происходит она раз или два за год, как судьба сложится.       Связанно это с тем, что графа здесь застало не самое приятное письмо от его названной «семьи» и, к большому сожалению, он просто не мог его отклонить без риска остаться без документов, имения и, возможно, чести, ведь братья имели большой авторитет в дворянских кругах и растрепать что-то нелестное им не составит труда.       Гриша шел по темному коридору дальше к кабинету Вильгельма. Удобно когда ты сам себе практически фонарик, пусть и слабенький. Канделябры висели только рядом с дверями, с истощившимися свечами в них и в восковых подтеках, одной Луизе не легко оббежать целое поместье и уследить за этим.       За дверью слышалось недовольное бормотание. Без стука Гриша вошел и опомнился только когда увидел сердитый взгляд, прикованный к листу. Постучал об откос и сходу напоролся на всё ещё злое:       —Я же просил не трогать меня! За столько лет так… —Не окончив предложение мужчина поднял взгляд, и эмоция слишком быстро сменилась на удивление и вину. Он оставил перо и отодвинул бумагу. Поручик не понял с чем связано такое резкое изменение расположения. Снова Вильгельм собой вопросов создает столько же, сколько и отвечает на них. —Присаживайтесь. Выспались?       —Почти. Спасибо за совет. —Уставшее лицо напротив тронула едва заметная улыбка. —Из-за чего Вы рассердились? Простите, если я лезу не в свое дело, но Вас редко можно увидеть без холодной отстраненности.       Мужчина рвано выдохнул и с неприятным скрипом паркета отодвинулся от стола совсем. Он предполагал, что рано или поздно новому сожителю придется столкнуться с его истериками, но как это объяснить просто и коротко, не задумывался.       Промолчав довольно продолжительное время, и этим почти убедив Гришу в том, что всё-таки не стоило спрашивать, подобрал слова:       —Скажем так, у меня не самые приятные родственники и они имеют традицию звать меня в свет в одно и то же время, а мне это обязательство не приносит совершенно никакого удовольствия, в отличие, я полагаю, от них. Отказаться не могу, на балах присутствуют другие люди, в глазах которых это всё еще влиятельная и приличная семья, а своим отсутствием я могу подорвать их авторитет и заодно свое имя. С другой стороны, это единственное торжество на которое меня обязали являться. Я не в восторге из-за того, что не могу ничего с этим поделать. —Встретив непонятное выражение лица, Вильгельм был почти готов медленнее повторить, но непонимание сменилось трудно объяснимым теплым взглядом, вероятнее всего сочувствующим.       Одним из качеств, которые нравились ему в этом человеке, было то, что он всегда понимающе слушает. Даже если после всей его тирады виновато говорит, что не разобрал ни слова или что совершенно не знаком с темой и поддержать разговор не может, но всегда выслушает с заинтересованным видом. Сейчас он выглядел примерно так же. Готовым слушать, даже если Вильгельм будет рассказывать целый день.       —Я могу помочь Вам чем-нибудь? —Иногда при виде такого Гриши хотелось улыбнуться и потрепать его по голове, вместо этого Вильгельм крепко сжимал его плечо, когда они находились рядом, когда нет — стискивал свои руки.       —Поедете со мной? —От бывшей экспрессии и негодования ни следа не осталось, о таком неловко просить четырежды взрослому и самостоятельному дворянину, а желание интересоваться мнением поручика и проводить вместе больше времени звучало чрезвычайно глупо и постыдно даже для самого себя.       —Вы уверены, что я точно буду там к месту? Звучит как что-то для своих. К тому же в таком виде, —Гриша указал на свой мундир, который отнюдь не являлся парадным и выглядел далеко не прилично. Ко всему, смолчав про свой очень и очень немногочисленный опыт посещения подобных мест.       —На счет внешнего вида не переживайте, у меня что-нибудь точно найдется. Пойдёмте.       Когда мужчины покинули кабинет, Вильгельм подробнее стал рассказывать о ближайших планах. Что торжество состоится через пару недель и что добираться туда несколько проблемно. Это немного пугало, но не столь критично, гораздо больше сомнений в Грише вызывало наличие для него одежды. Друг от друга они разительно отличались комплекцией, о чем и бормотал Вильгельм, пока перебирал вещи в шкафу, вытащил наконец то, что хотел.       По его скромному мнению бордовый сюртук, отдаленно напоминающий военную шинель, не должен причинить Грише неудобств, заодно подчеркнет рост и плечи. Удачно впишется и жилет, с золотистым узором на вороте.       Примечательно, что потом он свои вещи вернуть не сможет из-за особенностей взаимодействия приведений с окружающим миром. Но ему не то чтобы жалко, наоборот, от предвкушения поездки, шкала настроения стремительно ползла вверх, и небольшая досада от скорого приезда братьев отошла немного на второй план. Сам поручик не понимал, каким образом ему может подойти эта одежда, но перечить не стал. В этом доме он уже совершенно перестал понимать логику привычных вещей.       Вещи оказались странными настолько, что рассыпались прямо у Гриши в руках. Нисколько не фигурально — они стали прозрачными настолько же, насколько был сам Гриша. Это больше смущало, чем пугало, ведь одежду вернуть не получится и ничего с этим не сделать. Не менее удивительным оказалось то, что всё действительно пришлось впору.       Когда поручик вернулся в комнату, где его дожидался граф, и хотел объясняться о том, что одежда “ну… всё” его встретила реакция, совершенно противоположная ожиданиям — в светлых радужках написано восхищение и радость, взрослый мужчина с таким выражением выглядел намного младше своих лет. Правда, Вильгельм чуть не прокусил губу, стараясь всё-таки держать лицо. Но это небольшие мелочи в сравнении с тем, что ему сейчас хотелось пройтись рукой по лацкану, подняться до щек, прижать поручика ближе и… Впрочем, это только его секундные заморочки, которые он спешно от себя прогнал. Что с собой можно поделать, имея слабость к красивым вещам?       Наряд, в общем-то был одобрен и рекомендован на постоянную носку, а не только на праздники. Из неотложных дел оставалось только разобраться с несчастным приглашением, иронично делающим несчастным и Вильгельма.       При всей странности их взаимодействий, находиться в одном помещении комфортно и документационные проблемы не столько злят (возможно, кто-то не хочет позориться из-за бумажек), сколько заставляют интенсивнее шевелить извилинами и скорее поговорить о чем-нибудь интересном. Гриша заметно подтянул немецкий и практически всё время они общались на нем, изредка прибегая к французскому. Разговоры сводились к быту или к бывшей нормальной жизни. Вильгельм любил слушать, считал чем-то поразительным то, что человек столь далекого менталитета и образа жизни нашел общий с ним язык.       Гриша тоже любил слушать, но его собеседник крайне неохотно распространялся о себе, что огорчало. Помимо отсутствия знаний о чужой жизни, ускользала и возможность слышать чужой бархатисто-шипящий голос. Это одна из причин, почему Гриша принципиально переходил на немецкий в речи. Такой красивый язык в интонациях и выражениях, произносимый Вильгельмом казался совершенно неземным. Он ласково оглаживал уши и заставлял ладошки чесаться.       Граф был горазд поговорить о чем угодно, о растениях в ближайшей округе, о медитации и ее роли для нечести, но никогда не о себе, своем прошлом или откуда, черт возьми, он вообще знает столько всего связанного с привидениями. И вампирами. Кстати, не менее интересная тема для обсуждения, от которой очень ловко увиливал Вильгельм. Его умение играть словами, как ему заблагорассудится — впечатляло, но Гриша мог поставить в противовес свою настойчивость, чего делать, пока что, не очень хотел. Все знания об этом человеке оказывались поверхностно-примитивны: он любит читать, философию, гулять в лесу и у него проблемные братья.       Если исходить из интереса, мужчина мог обратиться к остальным домочадцам, но ему важно услышать историю лично от графа. Так будет честно. Наверное, для трех неполных месяцев совместного проживания это нормально? Тогда почему о Грише Вильгельм знал так много: где служил, в каких отношениях с однополчанами, откуда родом и кто в семье и много другой различной несущественной мелочи. Закрадывалась мысль о недоверии к нему — обидно.       Поручик закрыл книгу и стал рассматривать сидящего с непроницаемым лицом, перебирающего окружившие его бумаги, мужчину. На улице темно, так что свет исходил только от небольших свечей, и в этом свету без того точеные черты Вильгельма стали значительно выразительнее. Гриша почти забыл вопрос, который хотел задать, невольно зачаровавшись немецкой красотой.       —Если я спрошу Вас о личном, —начал молодой человек, ожидая внимания к себе, —Вы сможете дать мне правдивый ответ?       —Смотря какой вопрос. Но я постараюсь.       Гриша заметно заколебался, стараясь подобрать самую содержательную формулировку.       —Почему Вы так мало говорите о себе? —Да, в этом случае действительно самое простое решение — самое эффективное.       —Разве мало? —Утвердительному кивку Вильгельм удивился. Он не считал это хоть сколько-нибудь важной информацией, чтобы стать поводом для разговора. —Может быть, потому что меня мало что устраивает. Но, как я понимаю, этот ответ Вам недостаточен?       —Правильно понимаете.       —Позвольте тогда сначала я разберусь с работой и мы вернемся к этому разговору. —На самом деле работу граф почти закончил, осталось поставить несколько подписей. Просто ему необходимо дать себе перерыв на обдумывание ответа. Впервые его так позорно подвело красноречие. Видя, как собеседник вернулся к чтению, мужчина пытался делать вид занятости. В один момент Гриша просто оказался прямо перед ним.       —Так и скажите, если не хотите говорить об этом. Вы интересный и умный человек, мы живем под одной крышей несколько месяцев, Вы сильно мне помогли, а я хотел бы за это время назвать Вас другом. —Расстроенный мужчина с сожалением смотрел сверху вниз. Лицо напротив оставалось всё ещё удивленным, и беглый огонёк свечи так же активно выцеплял его в окружающей темноте.       —Я думал…       —Вы много думаете не в ту сторону. Это Вам и вредит.       Вильгельм совсем не понял такой реакции на свой ответ. Да и вообще почему Грише это интересно. Время с поручиком проводить за беседой приходилось часто, и они выходили весьма приятными и содержательными. О какой-нибудь книге, о родине Гриши и его сослуживцах или банальном недовольстве погодой. С ним Вильгельм общался чаще, чем с прислугой (хотя и не выделял эту их роль, он никогда не противился диалогу, но он не приносил такого искреннего удовольствия.) Хотелось ли Вильгельму называть Гришу другом? Да. Очень.       Но и после этого признания себе, проблемы он не увидел.       Теперь даже не знал, что ему стоит сделать — найти Гришу и спросить сейчас или исправить позже с утра. До утра он не дотерпит, а чужое настроение предугадать не может. Бездействовать ему не позволяла совесть и, совершенно не зная, куда направился поручик, Вильгельм обходил все приметные места.       Поместье хоть и небольшое, но чтобы обойти всю территорию требовалось некоторое время. Большая часть пространства освещена не была, что с одной стороны затрудняет поиски, с другой — искомый и сам светится. И тем не менее, заглянув везде, мужчина был готов идти на второй круг. Совсем отчаявшись и отчего-то посмотрев в безоблачное небо, взгляд выцепил то самое свечение. С крыши. Хорошо, он обошел не всё что можно, чердаком правда давно не пользовались.       —Гриша? —По скосу крыши ходить не совсем безопасно, не то чтобы бессмертным существам до этого есть дело.       Мужчина удивленно обернулся на непривычное обращение. Его обыкновенно звали на немецкий манер, а какая-то странная попытка использовать уменьшительную форму имени на русском очень умилила. Гриша не думал, что за ним пойдут. И, судя по непривычно красному лицу и отдышке, искали его усердно.       Вильгельм, поджав колени к себе, тихо присел рядом, сохраняя неловкое молчание. Свет убывающей луны выхватывал холодным его отстранённый профиль, создавая ощущение волшебства момента. Гриша снова зачарованно рассматривал мужчину перед собой, как будто впервые видит. Хотя действительно, так близко — впервые, к тому же таким взволнованным. Затянувшееся молчание нарушать никто не спешил, но ощутимый осенний холод настойчиво напоминал о причинах посиделок на крыше.       —Вас… Вас это задело? Почему? —С каждым словом смелость уходила, а громкость голоса гасла, оставляя после себя жалкий хрип. Смотреть на растерянного и поникшего графа без привычной его выправки и непоколебимой уверенности было то ли грустно, то ли еще что-то… что не особо понял Гриша, да и разбираться не стремился.       —Потому что я хочу узнать Вас лучше. Потому что, знаете, люди общаются по принципу равноценного обмена.       С каждой минутой разговор обещал доканать как минимум одного из них. В последний раз Вильгельма желали узнать лучше веке в шестнадцатом? И то был голландский помещик, с которым заключали договор за чашкой чая.       Но граф всё же молчит. Непозволительно долго подбирает слова, и по песчинке перестраивает своё представление об отношениях в социуме. Как на духу почти готовый выложить всё, что собралось у него на душе за три сотни лет (ведь иначе Вильгельм не имел понимания как объясниться), но его прерывают и дают время ещё отдышаться (или понервничать), когда указывают на значительную дрожь, и предлагают спуститься в дом. Слишком увлекся мыслями.       Душевный раздрай шел рядом в одну ногу, не отставая ни на шаг. Поднимать от пола голову стыдно — не так уж и нужно, за сто лет изучив подробно каждый выступ. Гриша не спеша шел немного впереди, иногда тревожно оборачиваясь. Закрадывались сомнения из-за вопроса, заставившего растерять холодность, не стоит ли взять слова назад? Не выглядит ли это нагло или грубо в чужих глазах?       Время перевалило за полночь, о чем сообщили настенные часы над дверью кабинета. Помимо них шум создавало ещё и нервное постукивание каблука туфель о паркет. Вильгельм, конечно же, считал обращение позорным фактом в своей биографии и нескончаемо об этом жалел. В то же время оправдывался отсутствием выбора, в его ситуации он не то чтобы был возможен. Свою вину не отрицал, сожалений это не убавит. Некоторое время он жил в том доме с новоприобретенными братьями, общий язык с которыми находить удавалось с большим трудом, несмотря на то, что француз в небольшом обществе был один, а остальные — близкие его пониманию немцы.       —Как так получилось, что Вы стали вампиром против своей воли? —Гриша почти даже не удивился такому раскрытию карт, он толком и не знал, что подразумевает под собой “вампиризм” но понимал, что граф живёт очень долго. Почти не удивился, потому что мог оценить его приблизительные знания и отношение к жизни, чтобы соотнести с возрастом.       —Я был молод, пьян, наивен и огорчён жизнью. Мы общались тогда с Бернхардом, он сказал, что знает средство от моей хандры, я поверил. Мы пили, были с девушками и юношами, немногим младше меня, вели интересные беседы, но это быстро наскучило. —Не прерывая поток откровения, Вильгельм посматривал на Гришу, вовлеченного, к его удивлению, в этот рассказ. Никак не комментируя юнош в этом списке. —Когда он сказал, что вампир, я подумал, что ему пора завязывать со спиртным, но он настоял. Тогда я познакомился с Эрихом и Пьером, мы были на грани сознания, но провели обряд. А потом крупно поссорились с Бернхардом.       —Это звучит грустно. —Неподдельно обеспокоенный тон заставил невесело изобразить улыбку. До грустного они ещё не дошли. Прикрывая рукой рот и глаза, рассказ продолжился более приглушённо.       После инициации приходит горячка. В совокупности с похмельем это вдвойне ужасные ощущения. Это игра на удачу и иммунитет, побеждает тот, кого ломало один день, ведь кто-то может и вовсе не выжить. Только Вильгельм не считает доставшуюся ему неделю ужасного самочувствия благословением свыше. В это время к нему не заходил никто. С ним никто не говорил, не считая короткого “тело умирает, но ты останешься жить”.       Только спустя несколько лет он узнал, что не должно было быть такого, что проводник должен взять ответственность за проводимого и объяснить хоть что-то (до странного гуманно для их века) и находиться рядом. Врагу не пожелаешь оказаться в положении новообращенного — тебе выворачивает кости, сводит мышцы, жжет и царапает в груди, выжигает глаза, а когда ненадолго отпускает, сил просто нет чтобы подняться, и тебя отбрасывает в бессознание. Он так и провел неделю, мотаясь из одного состояния в другое. Когда немного оправившись, на подкошеных ногах он вышел из спальни, где его оставили, с ним никто так и не заговорил, ничего не объяснил. Какие тараканы плясали в головах его, теперь уже, братьев, Вильгельм не предполагал.       В те годы он потерял родителей, но нашел, как ему казалось, единомышленников, время с которыми проходило не так раздражающе медленно, но и они его оставили, предварительно обрекая на одинокую жизнь. А, как известно, одиночество в обществе — худшее наказание.       Игра в молчанку начиналась, когда Вильгельм хотел спросить что ему делать, а максимальный ответ ограничивался “сам поймёшь”. Совершенно невыносимо вынуждено находиться в такой неразговорчивой компании около двух сотен лет. Попытки уйти успехом не увенчались при существовании точки давления в виде документов, обновляемых каждые сорок-пятьдесят лет.       —Когда я познакомился с Александром, я устроил в доме незабываемое шоу. —Впервые за эту историю Вильгельм улыбнулся не натянуто или нервно, а по-настоящему. Это воспоминание он по праву считал лучшим в жизни, хоть и далеко не самым этичным. —Я сжёг замок, когда в нем находились ещё несколько семей. Не переживайте, мой друг, вампиров убить сложно (быстрая реакция, чтоб ее), никого не задело, но Берн был в ярости.       Гриша даже не знал как реагировать на это очень странное открытие о чужой жизни. Это неожиданно. Но все же он рад акту освобождения, если он доставил удовольствие Вильгельму.       —То есть Вы бы хотели прожить обычную человеческую жизнь? Но почему? Вы же можете столько узнать и посмотреть, не будучи привязанным к годам. Это разве не притупляет скуку?       —Да, хотел бы. Мало кому на самом деле такое нравится. Бывает конечно —в основном у нечисти по рождению— но к тремстам годам большинству надоедает. —Когда тема стала свободнее, Вильгельма немного отпустило напряжение, он не чувствовал себя как совсем оголённый нерв, руки расслабились, рефлекторно поглаживая ткань, а не сжимая. —В этом смысле я завидую призракам. Если в мире не за что цепляться, вы просто рассеетесь. Мне сложно представить насколько сильна Ваша воля к жизни, раз Вы всё ещё здесь. Не из-за мести и гнева, не из-за неоконченных дел и даже не из-за оставшейся в этом мире жены...       Вильгельм смотрел прямо, в узорчатый деревянный потолок, но желая встретиться с чужими взволнованными глазами, в то же время осознанно отказываясь от этого. Теперь перед собой Гриша видел прожившего несколько жизней графа, знающего на своей шкуре, как сложно привыкнуть к новым способностям, в довесок имеющий в себе оставленного юношу, из-за этого привыкшего справляться самому и надеяться только на себя. Это удручало, как и сказанные после слова: —Наверное, будь я на вашем месте, давно бы исчез. Не поймите меня скверно, я думаю, что секрет вечной жизни в любви. Взаимной, чистой и искренней, она даёт стремления к чему-то и одновременно удерживает в этом мире, где остаётся супруг.       —Вы оказывается романтик. А говорят немцы циники. Честно, думал вы до крайности приверженец выражения "сам себе не поможешь — не поможет никто". —Гриша заметил вновь пришедшее напряжение в плечах и руках, сцепленных между собой, легко догадаться, что острота темы сделала оборот. Хочется как-нибудь успокоить, может и поддержать, да только непонятно имел ли он на это право. Можно, конечно, все поставить на то, что Вильгельм к Грише обратился как “мой друг” если не уравновешивать это повседневным, ничегонезначащим обращением. —Простите, если это прозвучало как неуместная насмешка. Если я могу чем-то помочь, скажите, я не откажу.       —Побудьте здесь со мной. Я так лучше чувствую себя. —В этом моменте хотелось спросить об ещё трёх проживающих в поместье, точно не дающим графу закопаться в документах, но вовремя себя остановив, Гриша медленно начал понимать, почему эти слова адресованы ему. Конечно он останется.       Останется просто составлять молчаливую компанию. Останется слушать поток мысли об истинности того или субъективности другого утверждения, и что вообще понимается под утверждениями, придя в итоге к математическим (с уклоном в философию) определениям. Останется сам рассказывать впечатления от последних новостей или о прочитанной книге. Останется сейчас, легонько касаясь плеча холодной рукой, проходясь по шее и немного задевая челюсть наконец-то повернувшегося на него Вильгельма. Руку на плечо Гриша вернул.       Три недели ничем примечательным не отличались. Граф воевал с бумажками, съездил в свои владения из-за каких-то разборок, на днях предложил поехать на ярмарку, удивляя всех таким заявлением. За наличием продуктов и их пополнением следила всё та же Луиза —соответственно ходила по рынкам и ярмаркам— и граф никогда до сего часа не выказывал добровольного желания выбраться из леса. Тем более на ярмарку. На развлечения. Но останавливать его не стала. Пусть повеселится наконец и прервет ненадолго свою затворническую жизнь.       Со всех сторон доносился гомон: кто-то зазывал в лавки, кто-то предлагал развлечения, маленькие дети носились от палатки к палатке, жизнь здесь кипела, непривычным потоком обрушиваясь на обоих мужчин. Вильгельм смутно припоминал куда он ходил в последний раз на ярмарке. Огромный поток людей сбивал с толку, а шум мешал сконцентрироваться. Но Грише похоже было не так плохо, как ему. Он заинтересованно вертел головой, успевая обратить внимание и на торгашей, и на детей под ногами, и на огромный цирковой шатер, и даже на то, как при его виде скривилось лицо Вильгельма.       Проходя в опасной близости от факира, завлекающего в этот самый цирк, граф резко дернул поручика на себя, когда пламя вспыхнуло рядом. Гриша недоуменно на него посмотрел, ведь огонь даже не достал до места, где они шли.       —Знаешь как гарантированно убить таких как мы? —Насколько это возможно тихо в самое ухо обеспокоенно спросил Вильгельм. Гриша понимал к чему он клонит, но не понимал почему такая осторожность к небольшому теплу. —Любая нечисть очень хорошо горит. Испанская инквизиция это знала очень хорошо. Пускай привидений убить сложнее, чем остальных, но от огня вы прекрасно вспыхиваете как сухое сено. Будь осторожнее.       По спине у Гриши пробежал холодок. А он и не знал. За километр теперь будет обходить все свечки. Несколько метров Вильгельм так и не отпускал его локоть. Он заприметил хорошо висящую одежду, привычно игнорируя препирания по этому поводу, с твердым намерением направился туда. Ультимативно заявил, что хотя бы ещё два комплекта должны быть. Противиться Гриша больше не мог, поэтому послушно сделал то, что сказано. Чувствовал себя всё ещё неловко из-за своей, по сути, беспомощности перед миром и вынужденно полагаясь на средства другого человека. Хотя этот человек похоже был более чем счастлив сейчас.       —Нам крупы еще нужны и всё. Ты хочешь что-нибудь? Может сходить куда-нибудь? Мы же на ярмарке. —Забавно выглядел их диалог: из-за окружающего шума, чтобы что-то сказать, Вильгельм привставал на носочки и все равно наклонял на себя собеседника. Гриша отрицательно тряс головой, ему просто побыть в людном месте уже хорошо.       —Прекращай хотеть мне что-нибудь купить. —Такая формулировка позабавила графа, его настроя это нисколько не убавило, как будто он принимал все слова касающиеся финансов за вызов.       —Прекращай отказываться. Если тебя обрадует то, что сделать в моих силах, почему бы мне это не сделать? —От таких уверенных слов Гриша совсем смутился. Как с этим человеком можно спорить? Потерпевший в упрямстве крах, поручик повёл довольного графа искать хоть какой-нибудь чай.       Кое-что для себя Гриша решил совсем недавно. Пытался открещиваться от этого всем чем мог, но знал, что неизбежно к этому придёт. Ему чертовски нравилось общество Вильгельма. Нравилось его ехидство, прекрасно сочетающееся с эрудированностью, нравилось просто молча наблюдать за его работой, когда граф (а тогда в нем особенно прослеживались аристократичные черты) сосредоточенно сидел освещаемый еле живым огарком, или когда он с горящим энтузиазмом устраивался совсем близко к Грише, размышляя вслух о не очень понятных вещах. Он видел его спокойным, грустным, уставшим, злым и весёлым, в любых состояниях Вильгельм занимал его мысли.       Поскольку теперь Гриша знает несколько больше вещей, он точнее может сказать, что сейчас происходит с графом. Мог бы. Потому что тот прямо сейчас просто стоит перед крыльцом и смотрит. И черт его знает, что в этой белокурой голове творится, может снова поджог планирует или всего-то хочет уехать домой. Но он однозначно напряжен. Сюда добирались они не один день, но случись что Гриша был готов развернуться обратно.       —Что-то не так? —Всё-таки решает удостовериться он в состоянии друга.       —Всё нормально. Пытаюсь предвидеть возможные варианты событий.       —Ты только накручиваешь, пошли.       Слона из мухи немец обычно не раздувал, предпочитая решать проблемы по мере их поступления, а это значит, повод волноваться действительно весомый. Как-то Вильгельм обмолвился, что у вампиров есть свод некоторых правил, в которых предписывалось не находиться в обществе кого-то ниже по иерархии. К слову, ниже считались все, кто не вампиры. Выше всех те, кто по рождению, потом обращенные, потом… ну сами как-нибудь разберутся, те, кто остальные. Являясь неоспоримым большинством среди нечисти, они решили, что в таком положении вправе диктовать. А кто им возразит?       И в помещении вправду не было никого, кто хоть сколько-нибудь отличался и бросался в глаза, не считая Гриши. Если перестать оглядывать присутствующих, можно заметить, что это не просто бал или просто званый ужин, а что-то между ними. Здесь никому не присваивали номерки, дамы не подпирали стены, ожидая своей очереди, столы стояли по краям залы, сейчас свободное пространство занимали танцующие — те, кто хотел, потом музыка стихнет ненадолго и возобновится эхо голосов и свободное хождение по центру.       Где-то здесь должен найтись Александр. Нужно создать видимость своего присутствия, для этого нужно попасться на глаза и завязать диалог. Немного неловко ощущал себя Гриша в присутствии едва ли не королевского чина, Вильгельм же наоборот подуспокоился. Моментами ему не нравилось, что Алекс остается бесстрастен к окружающему его миру, вынуждая себя держать лицо, но сейчас был благодарен, что не задает лишних вопросов по поводу его спутника. Впрочем, они почти квиты, ведь Вильгельм никак не комментировал его обжимания во дворце в Петербурге, да ещё и с кем. Ничего толком даже не сделав, Гриша устал. Вильгельм тоже, но пока никак не демонстрировал этого. Атмосфера давила своей пышностью и яркостью, крича о чрезмерном благополучном состоянии владельцев: везде позолота, блики от многочисленных свечей играли повсюду, а приглашенный оркестр и вовсе мог тягаться с королевским. Куча народа, в котором, если честно, ориентироваться не хотелось. С другой стороны он благодарен Вильгельму, что выводит его в людные места.       Вывел и пропал, оставив Гришу наедине с Александром Петровичем. Тот на удивление заинтересовался и шагнул ближе, чтобы можно было беспрепятственно говорить. А графа на самом деле незаметно увел старый его знакомый, потому что “Вильгельм, как так, и с нами не пообщаешься” хотя вечер едва только начался.       —Занимательный у тебя друг, —обернулся через плечо Эрих, —где взял?       —В лесу нашел. —Подумав что это шутка, мужчина усмехнулся, но наткнувшись на абсолютно серьезное лицо, удивился. Как это подобрать незнакомца? —Что тебе надо?       —Да брось, что было, то было. Бернхард весь извелся, что ты на письма не отвечаешь.       —Почему бы вам просто не отвалить? —Через каждые пару метров Вильгельм оборачивался и глазами искал своего спутника, отчего интонация из раздраженной стала удивленной.       —Ты наш друг, даже если сжег нам дом. —А вот и виновник торжества. Даже не в своем привычном окружении из француза и англичанина, просто в отдалении возле колонны. Вильгельм не считал, что у них есть общие темы для обсуждений, кроме формальностей вроде эпидемий в герцогствах или жалоб крестьян, поэтому стоял молча, пока его выжидающе рассматривали. Наконец терпение Берна закончилось: —Может скажешь хотя бы про свое привидение? Мы все, когда узнали, подумали, что это шутка. Не похоже на тебя, не помню чтобы ты игнорировал правила.       —Это абсурд и лицемерие, а не правила. И никакой ценности или силы под собой они не имеют.       В общем разговор шел как повозка на квадратных колесах — тяжело, бесполезно и с неимоверным усилием. Дела у Гриши шли лучше, подвыпивший Александр становится словоохотливее и откровеннее, если рядом нет сдерживающих факторов, а так как они оба потерялись где-то в огромном помещении, можно быть немного честнее. Особенно с другом своего друга, про которого Саша слышал неоднократно. Поручик не знал как реагировать на внезапные подробности некоторых сплетен во дворце, но он это запомнит. Как и снова примет к сведению его довольно длительное знакомство с Вильгельмом, позволяющее судить о… неважно впрочем о чем судить, но это замечание однозначно странное. Когда его нашел раздраженный Вильгельм, Александра уже увели. К чьему счастью ещё неясно, зато государственная тайна точно останется тайной, а Гриша немного отойдет от шока. Граф быстро переключается на ошарашенного друга. Выглядит это забавно, Гриша глупо улыбается и отводит глаза. Интересные кончено у них итоги знакомства.       Мужчина крутит в руке бокал, размышляя о том, стоит ли проверить кое-что. Иногда он проклинал полнолуние за его влияние не только на организм, но и на мысли. Нужно отвлечься.       —Не хочешь потанцевать? —Вильгельм отставляет пустое стекло и делает шаг к середине зала. Гриша отказывается и остается смотреть издалека. Его не интересуют дамы в платьях или кто на кого смотрит как-то особенно, да и все эти вопросы светского общества мало волнуют. Ему интересно как ловко и со знанием танцует граф. Завораживающе. Жалко, конечно, что сам так не умеет. Всю жизнь было всё равно, а тут вдруг пожалел.       Пока он стоял без компании, его пытались завлечь в беседу. Будь его воля никогда бы не оказывался на балах вообще. Его расстраивали формальности и неискренность людей, ищущих выгоду в знакомствах. Новая природа Гриши помогала легко игнорировать навязчивые прикосновения к себе. Мало приятного в ощущениях от этого, но лучше, чем попытка дружески его похлопать по спине от какого-то барона, считающего что он понимает молодежь.       Вернулся Вильгельм более расслабленный, чем уходил. Хотя выглядел скорее будто на него подействовало спиртное.       —В Вашем-то возрасте так скакать? Я уж думал Вы сторонник другого рода мероприятий.       —Это сейчас нелестное указание на мои лета? —Переняв задорную интонацию друга, в тон ответил граф.       —Что Вы, никоим образом. Это слова почтения. —Ехидно ухмылялся Гриша. — Так лихо отплясываете кадриль. Я восхищен.       —Почему бы и тебе всё-таки не выйти на танец? Скоро заиграет вальс, пригласи какую-нибудь даму. Тебе, без сомнения, не откажут. —Почти отстраненно граф окинул взглядом помещение, остановив его на дальнем углу. Из раза в раз он наблюдал одну и ту же презабавную картину — его брат печально пытается наладить личную жизнь.       —Увы, даже если бы я хотел, танцор из меня никакой. А с вальсом и вовсе незнаком. Неизбежно я кого-нибудь задену, наступлю на подол платья или ещё хуже — на ногу. Менуэт и тот отвратительный. —Гриша никогда не находил это поводом для огорчения, в отличие от его матери, которая неизменно волновалась о его женитьбе. Он считал, что просто не создан для праздных светских вечеров и им предпочитал заниматься чем-нибудь полезным. Барышни, трепещущие ресничками перед ним, не могли вызвать ничего, кроме вполне джентльменского желания защитить и ничего более, значит и в подобных увеселительных встречах он не нуждался.       По-настоящему весело и интересно ему было соревноваться в верховой езде, стрельбе на меткость и фехтовании. Тогда внутри разгоралось азартное пламя, подкармливоемое эмоциями его оппонентов. Обо всем этом поручик не распространялся, а отец заметил только тягу к военному делу, чему был несказанно рад и безусловно горд сыном.       —Я отказываюсь верить в то, что человек способный твердо держать в руках ружьё или молоток, не может удержать свои части тела. —Вильгельм добродушно обернулся, отрываясь от всё ещё не самого приятного зрелища. —Когда Вы чинили крышу, лишних движений не совершали, иначе бы скатились вниз.       —Забить пару гвоздей не то же самое, что кружиться в толпе и стараться никого не сбить с ног. К тому же, я просто не вижу прелести в участии, смотреть приятнее.       —Какая жалость, а я уже понадеялся, что смогу сам пригласить тебя. —С неприкрытым удовольствием и непринужденностью неожиданно проронил Вильгельм.       Ошарашенно приподнятые брови и исходящее свечение не способствовали сокрытию не то что удивления, в нем было гораздо больше смущения, контрастирующего с былым равнодушием к развлечениям. Немного обуздав эмоции, поручик спросил:       —Всё нормально? —Слова Александра всплыли в голове только после этой фразы. Возможно не стоило так пугаться. Не меняя выражение лица и ничем не выдавая нарастающее волнение, Вильгельм начинал жалеть о безобидной полу-шутке. Хотя он предупреждал Григория, что отношение ко многим вещам у условных мертвых отличается, это не значит что риск получить в нос снизились.       —Поверьте, здесь дела до нас никому нет, посмотрите туда, —мужчина кивнул в тот самый угол, который он ранее сверлил взглядом, —вот это — небогоугодно, если, конечно, ему вообще небезразлично, чем там заняты его мертвые подопечные.       Гриша стушевался. Он не мог не признать правоту Вильгельма, душа после смерти должна куда-то отправиться, а не оставаться на земле, если верить в заинтересованные высшие силы. А то, что происходило в углу, действительно выходило за рамки любого приличия. Даже если закрыть глаза на то, что оба человека там — мужчины. И если правда отнестись к происходящему честно, то молодой человек хотел бы согласиться. Что-то внутри подталкивало его и говорило, что это будет не так, как в прошлые разы. Хотелось прислушаться, но… страшно.       —А если бы... —не так долго думая, граф набрался решимости предложить снова. Эта идея навязчиво зудела в голове, с тех пор как они сюда прибыли, —если бы мы остались наедине, Вы бы согласились?       —Да. —Теперь было сказано практически без тени сомнения. Пусть и в качестве фантазии, и вообще только сослагательно.       Но Вильгельм повертел головой и направился в сторону выхода, вцепившись в Гришин рукав. Естественно не главного, а скрытого братом-параноиком за портьерой, который вывел их прямиком в сад. Были все же позитивные моменты в каждогоднем пребывании здесь. Поздняя осенняя стынь неприятно холодила разгоряченные тела, но это оказалось всяко лучше чем находиться в прескучнейшем месте, имея для себя гораздо более интересные развлечения.       —Ты говоришь, в вальсе практики не было? Разреши, —умышленно мужчина прикасался осторожно, всё ещё боясь негативной реакции. Для танца такая близость казалась странной и непривычной, удивительно, что он вообще начал распространяться. —Посмотрите, я делаю шаг на Вас, Вы — от меня и немного разворачиваетесь.       Ничего сверхъестественного танец не требовал, Вильгельм медленно менял шаги и ждал, пока Гриша к ним привыкнет — тяжело попадать из-за скорости. Молодой человек не выказывал протеста в расстановке ролей и в общем того, что они танцевали. И, если граф на себя много не берет, можно сказать, что ему это занятие приносило хоть сколько-нибудь удовольствия. На улице посветлело не столько из-за вышедшей луны, увы полной, а холод ощущался не обязательно из-за сезона.       Гриша думал о том, как наверняка комично смотрится их тандем сейчас, ведь он прилагал и разного рода кручения, а Вильгельм еле дотягивался до его макушки, но все равно выполнял элементы. Музыку было слышно приглушенной из зала, от чего привыкнув держать темп не составляло труда. Она завораживала собой и почти отвлекала поручика от мыслей о сильных, и тонких, и по мужски грациозных руках, уверенно направляющих его движения.       Когда музыка прервалась они так и остались стоять остолбеневшие, не отводя друг от друга глаз и не отрывая рук. Что-то после должно последовать обязательно, предчувствие ворочалось где-то в глубине сознания. Вильгельм водил пальцем по темному вороту сюртука, занимая себя абсолютно не тем. Только он набрался решимости сделать то, что намеревался до танца и двинулся вперед, как его губ легко коснулись Гришины. Совершенно безобидно, нежно и целомудренно. Юноша (а в глазах графа сейчас он выглядел именно так) нервничал, сильнее стискивал чужое плечо и уже собирался совсем отстраниться и уйти, сам себя престыживая за такой поступок.       Вильгельм его не отпустил, притянул ближе для гораздо более развратного (по Гришиному мнению) поцелуя, и более привычного (по меркам самого графа) и раскованного. В этот момент эмоционального напряжения Гриша клял на чем свет стоит невозможность контролировать себя и это дурацкое свечение. Хотелось либо остаться навсегда в этом моменте, чтобы он затвердел как янтарь, либо бесконечно его продолжать, прямо сейчас сбежав домой. Касаться друг друга медленно и нежно, замереть руками на чужой спине и облокотиться полностью.       —Спасибо.       Вильгельм не очень хорошо понял за что “спасибо”, но он может спросить как-нибудь потом, когда не будет лень шевелиться, ведь сейчас они так хорошо стоят скрытые деревьями.