정신병*

      Бескрайняя ширь Индийского океана, белый песок, соль на коже. Пучина влекла своей безусловной свободой — вечно движущаяся, не связанная ни с прошлым, ни с будущим.       Джиюн смотрела на темную гладь и пыталась представить, что значит жить так — не нести на себе тяжесть вчерашних ошибок и утрат. Ей хотелось раствориться в этом пространстве, отпустить все тревоги, забыть страхи и позволить себе просто жить. Здесь и сейчас.       Кошмар вырвал ее из сна — вязкий и липкий, будто тянущий обратно в то прошлое, куда Джиюн больше не хотела возвращаться. Она проснулась, задыхаясь, и вышла из дома, не включая свет.       Океан ждал ее в темноте. Он все еще был остывшим и нагревался медленно, хотя в этих широтах вот-вот должен был начаться идеальный сезон для туристов.       Волны лениво лизнули босые ступни. Прохладная вода уколола кожу, раскаленную тропическим зноем. Ночной прилив смыл остатки сна.       Еще шаг. Два. Три. Казалось, что пучина манила в свои объятия, обещала успокоение — не фальшивое, не временное — настоящее. Но это было иллюзией — океан молчал. А вода, отрезвляюще-холодная, лишь с каждым шагом, с каждым прикосновением к теплой коже напоминала, что путь к свободе всегда — это не просто выбор, а борьба.       Океан был свободен, а Джиюн — все еще училась. Это оказалось сложнее, хотя она и не думала, что будет легко отвернуться от совести.       Ласковые руки поймали ее сзади. Она прикрыла глаза, мгновенно отпуская мысли.       — Решила искупаться? — насмешливый шепот на ухо, поцелуй в шею. — Что за безрассудство среди ночи.       — Не спится, — Джиюн поддалась объятьям, прижалась спиной к груди, ощущая размеренное биение чужого сердца — теперь наполовину искусственного, — здесь красиво.       Вопреки поздней ночи, на горизонте еще цвели пурпурные разводы, оставленные ушедшим солнцем.       Место, которое она называла своим новым домом, словно находилось на краю земли, где водная гладь и небо сливались воедино. Другой мир — и всего в пяти часах перелета от Сеула.       Мужчина не ответил. Сильнее оплел руками талию и провел кончиком носа по коже, как будто его не интересовало ничего, кроме ее присутствия. То, как преданно он ловил каждое ее слово, как открыто наслаждался каждым проявлением нежности в ответ, вызывало боль. Не ту, что раньше. А ту, что приходит, когда чувств внутри так много, что щемит в груди от нехватки места. В такие моменты Джиюн забывала обо всем.       Юнги. Теперь она называла его только этим именем. На этом настоял врач, на этом настоял сам Юнги.       — Проснулся, а тебя нет. Я почти поднял на уши охрану.       — Тебе стоит проработать с доктором Ли свою тревожность.       Он усмехнулся.       — Непременно сообщу. Уверен, он будет в восторге, что список пополнился.       Джиюн тоже улыбнулась. И когда только научились смеяться над своими травмами?       Юнги тихо добавил:       — У нас не та история, чтобы я верил в свое счастье без оглядки.       — Перестань.       Правда уколола. Их идиллия держалась на самообмане и взаимном молчании о прошлом. Новый мир был карточным домиком — красивым, зыбким, стоящим только потому, что они оба затаили дыхание. Казалось, одно неверное слово, взгляд, прикосновение к старой боли — и все рухнет, обнажая тот же хаос, от которого они бежали.       Прошли месяцы, но этого все еще было недостаточно. Раны были свежи.       Иногда, ночью, она просыпалась от того, что Юнги говорил во сне — не словами, а рыком, сдавленными стонами, как зверь, пойманный в клетку. Его взгляд временами темнел так, что Джиюн видела прежнего Донхёна — того, кто был способен ломать людей. Без оглядки на совесть разрушать их миры до основания. Лечение меняло многое, но тьма в нем не умерла. Она лишь научилась дышать рядом с любовью, маскируясь под покой.       Он старался.       Она старалась.       Джиюн медленно повернулась к мужчине — белая хлопковая футболка, длинные волосы собраны в растрепанное нечто на голове. Он что, заснул с резинкой? Она цокнула и протянула руки, Юнги послушно подставил голову.       Шелковые пряди заскользили между пальцами, рассыпаясь по плечам. Его волосы — такая роскошь. И они чертовски ему шли.       — Что? — спросила Джиюн, заметив, как он смотрит на нее слишком пристально, не моргая.       Взгляд мужчины был полон тихого обожания, покорности и трепетной жажды, словно боялся спугнуть и в то же время не мог не коснуться. Он осторожно провел подушечкой пальца по ее щеке, задержавшись у скулы.       — Невероятная, — прошептал почти беззвучно.       Затем наклонился ближе и замер, не то ожидая разрешения, не то поддразнивая.       Сердце споткнулось.       Джиюн потянулась сама. Их губы встретились в легком, хрупком касании — как дыхание, как обещание, от которого замирает пульс. Он ответил ей с такой же бережностью, но стоило первым искрам проскочить, как поцелуй стал глубже. Будто каждый из них пытался сказать то, на что не хватало слов. Сколько в этом поцелуе было долгого молчания, болезненной тоски, нарушенных запретов, замалчиваемых желаний. Пальцы Юнги зарылись в ее волосы, руки Джиюн обвились вокруг его шеи.       Из памяти стерся момент, когда они упали, не прекращая целоваться.       Волосы рассыпались по песку, волны на секунду омыли ноги, прежде чем снова схлынули.       Теплый, чуть солоноватый ветер смешивался с жаром дыхания. Мелкие песчинки жгли кожу, но ни он, ни она не замечали ничего, кроме друг друга. Ладонью он коснулся ее ребер сквозь тонкий шелк платья, задержался там, проверяя, как сильно она дрожит от его прикосновения. Ветер играл с краем юбки, обнажая бедро, и Юнги, не спеша, провел пальцами по этой линии — от кожи к ткани и снова к коже. Его колено мягко уперлось в ее ногу, и он чуть надавил, призывая Джиюн открыться ему больше. Движение было плавным, но в нем чувствовалась власть — он вел, а она подчинялась, не отрывая взгляда.       Руки снова нашли ее талию — крепко, уверенно, фиксируя там, где он хотел, заставляя лечь глубже в песок. Джиюн чувствовала, как внутри все сжимается от острого желания быть ближе. Ее пальцы снова вплелись в его волосы, не позволяя отдалиться, и Юнги отозвался низким, глухим звуком в груди. Губы скользнули к ее шее, оставляя горячие, влажные следы. Тепло его тела накрыло ее, обволокло. Ладони обхватили бедра и притянули к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра.       Все остальное перестало существовать — не было больше звезд, не было шума волн и сухого песка на коже. У нее закружилась голова, и Джиюн поняла: еще чуть-чуть, и они перестанут различать, где заканчивается он и начинается она. Только это долгожданное "здесь и сейчас", где она забывала, как дышать, а он терял контроль с каждой прожитой секундой.       Юнги отстранился первым и взглянул на нее помутневшим взглядом, будто пытался прийти в себя.       — Посмотри, что ты со мной делаешь… — пробормотал он, почти смеясь, с той отчаянной радостью, которую невозможно подделать, — такими темпами мне понадобится новая операция на сердце.       Джиюн стукнула его в плечо, засыпав песчаной крошкой.       — Продолжай так острить, и это произойдет раньше, чем ты думаешь.       Он улыбнулся.       Она улыбнулась тоже. В ее взгляде была легкая игривость, и в то же время нечто очень глубокое, не озвученное.       — Ты настоящая сирена, знаешь?       Джиюн закатила глаза.       Мужчина снова рухнул на нее, приподняв над землей, защекотал дыханием шею, от чего девушка тихо взвизгнула. Затем сел, широко разведя колени, и притянул ее к своей груди. Обнял тесно, прочно. Они замолчали, глядя друг на друга, прислушиваясь к взаимному стуку сердец и шуму волн. Вспыхнувшая страсть притаилась, уступив место томной неге.       Джиюн часто ловила себя на том, что боится не воспоминаний, а счастья. Что именно оно казалось ей самым коварным предательством — улыбки в его сторону, совместные завтраки, ночи в переплетенных объятиях. Шепот в голове повторял: ты простила больше, чем имела право прощать.       Когда его не было рядом, она боролась с мыслями о нем. Теперь она боролась с собой в его присутствии. Пройдет ли это когда-нибудь?       Джиюн знала: они не победили прошлое, лишь укрылись от него в чужой стране, в доме с видом на океан, где даже ветер шептал не их имена.       И все же — обоих это устраивало, потому что в мире не существовало идеальных убежищ, когда война происходила внутри.       Даже если она не могла оставаться с ним надолго, раз в месяц стабильно покидая виллу. Даже если ее все еще преследовали кошмары. Даже если шепот в голове теперь звучал родным голосом, похожим на ее собственный. Даже если ее смех и счастье казались преступлением.       Она нахмурилась, когда Юнги внезапно отстранился, разорвав объятья.       Закашлявшись, он отвернулся, чтобы Джиюн не увидела пятна крови на ладони. Но она заметила еще утром — среди горстки смятых салфеток в мусорном ведре в ванной. Сердце испуганно сжалось.       — Тебе… нехорошо?       Юнги улыбнулся светло и утешающе, покачал головой. Он не отвечал на вопросы, связанные со здоровьем, всегда меняя тему прежде, чем она начинала проявлять чрезмерное беспокойство. Мысль о том, что она может потерять его, после всего, через что они прошли, ввергала в парализующий ужас. Что с ней будет тогда..? Джиюн зависнет в пустоте, между двумя жизнями, и обе будут ей чужими?       — Мне никогда не было так хорошо.       Она хотела что-то сказать, но слова застряли комом. Несколько мгновений Джиюн изучала его лицо — как будто пыталась запомнить каждую линию, каждую морщинку, каждый отблеск в глазах. Затем сдалась под настойчивым взглядом, который умолял не продолжать. Сделать вид, что ничего не происходит. Что все, что у них есть — это "сейчас".       Юнги протянул руку и нежно погладил ее щеку. Она опустила веки.       — Пойдем в постель? — шепнул он.       — Мы все в песке, — отозвалась так же тихо.       Мужчина лукаво улыбнулся. Правая бровь медленно поползла вверх, вмиг сделав его выражение лица острым, хищным.       — Тогда… в душ?       Она усмехнулась.       Одну ладонь он спрятал за спину, вторую протянул ей, приглашая.       Может, их маленький мир ждал крах.       Сегодня.       Или завтра.       Или никогда.       Он был беглым преступником с кровавым прошлым, рваной душой и хрупким сердцем. Она — девушкой, предавшей собственные принципы, упавшей с пьедестала звездой, променявшей карьеру на вечные прятки и борьбу с собой.       Может, то, что они делили — и не было любовью в правильном смысле. Может, это тяжелое душевное заболевание, безумие, зависимость, обоюдная рана, притягивающая их друг к другу магнетической болью. Но какая в сущности разница, как это называлось, если только рядом с ним дыхание переставало резать грудь, а он находил покой, лишь когда она обнимала его в ответ? В этом зыбком моменте они оба все еще были живы.       И любили. Неправильно. Но так, как умели.       Джиюн протянула ладонь. Юнги тесно переплел их пальцы.       За их спинами шумел океан.