Письма, вернувшие юность

Чан всегда чувствует себя странно в старом родительском доме. Он не очень часто бывает в Сиднее, потому что работа не оставляет выбора. К тому же, это место хранит в себе множество воспоминаний. Какие-то он предпочел забыть навсегда, другие — с теплотой хранит в сердце. Но этот дом, в котором он провел детство и юность, все равно вызывает у него неконтролируемую дрожь. Он достаточно богат, чтобы перевезти родителей в новое жилье, возможно, забрать к себе в Корею, но они вцепились в это место зубами, и не планируют покидать. Однажды отец сказал: «Этот дом умрет вместе с нами». После этого Чан больше не предлагал переезд. Иногда ему становится так тоскливо, потому что прошло девятнадцать лет с тех пор, как он собрал вещи и уехал жить и учиться в чужую страну. Корея хоть и была его исторической родиной, все равно таила в себе множество пугающих моментов. Ему было семнадцать, когда он выпорхнул из родительского гнезда. Тогда родители мечтали, чтобы он стал юристом, потому что хорошие работники всегда ценятся на рынке труда. Что ж, он в профессии уже пятнадцать лет, его знает весь бомонд Сеула, потому что Чан стал частью богатой прослойки жителей города. Без него не подписывается ни один договор, не заключается ни одна сделка. Без его консультации не принимается ни одно решение. Так странно иногда оглядываться назад. Скоро наступит новый век, современные технологии появляются каждый день и захватывают рынок, а Чан с кромешной тоской оглядывается в тот далекий 1980 год, когда он в последний раз по-настоящему был частью этого дома. Юность прошла давно, забрав с собой самые приятные и трепетные чувства. Его жизнь сложилась. Но как? Был ли он хоть минуту счастлив? В Сеуле у него огромный дом с пятью спальнями. Он понятия не имеет, зачем ему столько. Чан яростно пытался самореализоваться, доказать родителям и самому себе, что способный, что не слабак, но что он в итоге получил? Тревожность, потому что от него постоянно чего-то хотят. Страх ошибки, которую не простят, и, разумеется, одиночество. Ему тридцать шесть. За душой пусто: ни семьи, ни любимого человека, ни даже собаки, потому что это огромная ответственность. Он держится всеми силами за немногочисленных друзей, которых не видел несколько месяцев, потому что не выходил из собственного кабинета или пропадал на встречах, но и им это скоро надоест. Они иногда созваниваются. Чанбин, кажется, уже стер язык, приглашая его на ужин, но Чан иногда думает, что не помнит, как на самом деле выглядят его друзья. Он мечтал не об этом… Сгорбившись, сидя на чердаке родительского дома, он перебирает коробки с вещами. Чан даже не помнит, за чем именно его послала мама, он просто разглядывает вещи, а в душе кошки скребут. Его детские и юношеские кубки и медали по плаванию заброшены в потрепанные коробки, они покрылись толстым слоем пыли, если тронуть, то пауки разбегутся по всем углам. Чан их не трогает. Раньше, когда он еще учился в школе, мама радостно выставляла эти награды на полки, хвалилась друзьям и очень сильно гордилась сыном. Он давно уже не ее маленький мальчик. Гордится ли она им сейчас? Чан находит конструктор, собранный наполовину, как напоминание о том, что он вот так бесцеремонно бросил свою лучшую жизнь, оставил позади приятные, трепетные моменты, уехал не оглядываясь, чтобы угодить родителям, чтобы кому-то что-то доказать. Вещи заброшены, юность ушла, Чан смахивает предательские слезы, сдувая с конструктора пыль. Они собирали его с Феликсом. Мысль о лучшем друге детства пронзает острым ножом, а воспоминания накатывают тягучими волнами, стремящимися его утопить. — Крис, я же говорил, что ты не туда прикрутил эту деталь, — Феликс аж взмок от возмущения, — ты никогда меня не слушаешь. Дай! Он такой забавный. Шестнадцатилетний Феликс — это настоящая катастрофа вперемешку с трогательной наивностью. Чан смотрит на его сосредоточенное веснушчатое лицо и невольно улыбается. Феликс высунул кончик языка, прикручивая деталь в нужное место, он выглядит спокойным, потому что еще не знает, чем закончится этот вечер. — Почему ты не говорил, что уедешь в другую страну? Это же не вчера решилось. Как ты мог такое скрывать? — Ликс, я не знал, как сказать. Они сидят под развесистым деревом, которое служит их укрытием в самые жаркие вечера. — Не знал… — шепчет Феликс, — когда ты решил поступать в Сеульский университет? — Это не я решил, а родители, — Чан защищается. — Когда? — Летом, перед тем, как перейти в выпускной класс. — Год назад? — Феликс смотрит ошеломленно, — мы же строили планы. Ты говорил, что я закончу школу и мы будем жить вместе. Ты врал мне? — Я не врал, обещаю, — Чан хватает его за ладонь, ощущая, как сильно она дрожит, — я думал, что смогу договориться с родителями. Я весь этот год пытался что-то придумать, постоянно затевал разговор, но они… ты их знаешь. Они не хотят слушать. Ректор в университете — мамина подруга, они учились вместе в Корее, она сказала, что все устроит. Такой шанс бывает раз в жизни и родители за него ухватились. Мне выделят комнату в общежитии, кажется, я буду учиться по какой-то льготной программе. Ее предоставляют корейцам с иностранным гражданством. Феликс тяжело вздыхает, в ответ сжимая руку Чана, на его лице мелькает смиренное принятие. — Ты этого хочешь? — он спрашивает хрипло. — Нет, — Чан отвечает уверенно, но затем осекается, — точнее, я не знаю. Это правда отличный шанс, Феликс. Мы не богачи и такая возможность даст мне дорогу к хорошему образованию. Родители говорят, что юридический факультет — это путевка в успешную жизнь, если я постараюсь. — Ты же хотел стать физиотерапевтом, помогать пловцам восстанавливаться после травм. Чан пожимает плечами, как будто это ответ. Феликс упирается затылком в ствол дерева и снова тяжело вздыхает. — Ты станешь отличным юристом, мистер Бан. У тебя будет свой кабинет, кожаный кейс для документов и дорогущий костюм. Ты купишь самую крутую машину и будешь рассекать по Сеулу, как мачо, — он смеется, немного грустно, но в его голосе нет злости. — Не так быстро, конечно, — Чан трет уши, — но, в конце концов, я куплю дом, в котором будет комната для тебя и всех этих тонн комиксов, которые ты собираешь. Мы заведем собаку и будем вместе с ней гулять в соседнем парке. — Это будет такой огромный дом, Крис, — Феликс подхватывает, — в нем будет пять спален, гигантский кабинет и вид на реку. — Зачем нам пять спален? — Чан смеется громко, бодая лбом плечо Феликса. — Потому что у богатых людей должно быть не меньше пяти спален. У Чана дом с пятью спальнями, огромный кабинет с видом на реку Хан и дорогущая машина. У Чана нет собаки и нет комнаты для Феликса с тонной комиксов, а еще, нет Феликса с его дурацким гремлинским смехом. Кажется, у него есть всё, но при этом нет ничего. Они договорились не теряться. Как же смешно это звучит. Сейчас, когда приближается двадцать первый век, у Чана есть красивый сотовый телефон с антенной. Он так радуется, что технологии шагнули вперед. И дома и в офисе у него установлены мощные компьютеры с факсом и электронными ящиками, но девятнадцать лет назад они договаривались, что будут писать друг другу письма. Чан мечтал пойти на подработку, чтобы купить карточку для международных звонков, но как же это было дорого. Он тосковал по голосу Феликса, по его смеху, но у него все еще оставались эти письма. До определенного момента. Феликс всегда писал забавные вещи: «Привет, мистер крутой юрист» или: «Как поживает самый ценный студент Сеула?» Он одновременно шутил над Чаном, и был серьезен. Феликс всегда его поддерживал и верил в успех, новое письмо ощущалось, как подарок свыше. Хотя бы раз в месяц Чан с нетерпением разрывал белый конверт, в котором, обычно, лежала целая пачка исписанных листов. Феликсу всегда было, что сказать. Он даже присылал фотографии, и Чан видел, как его лучший друг взрослеет, превращаясь в настоящего мужчину. А потом, письма исчезли. Вот так неожиданно он перестал получать от Феликса хоть какие-то весточки. Сначала ему казалось, что произошло что-то ужасное, он места себе не находил, Чан написал родителям и с нетерпением ждал ответ. «Мы все расскажем, когда приедем на Рождество». Как же это свело его с ума. Целый месяц он находился на грани истерики, а потом приехали родители, и это первое, о чем он спросил. — Феликс с семьей скоро переезжают, — ответила тогда его мама. — Но он же оставил новый адрес? — Нет, сынок, Феликс сказал, что хочет начать новую жизнь в новом городе. Его это сломало. Боль, которую он тогда испытал не могла сравниться ни с чем. Даже операция на челюсть, после которой Чан не мог нормально есть и говорить, испытывая настоящие муки в течение месяца, казалась ерундой. Он не верил, что Феликс вот так мог прервать их связь, которая формировалась годами с самого детства. Всегда поддерживающий, открытый и преданный Феликс предпочел оставить все позади, как будто их не объединяли годы дружбы. Феликс, который всегда ставил его на первое место. Феликс, который бился за то, чтобы провести время с Чаном, когда тот болел, совершенно не боясь заразиться. Феликс, который копил карманные деньги, чтобы сделать ему ценный подарок на День рождения. Феликс, который доверил Чану самую важную тайну, придя тогда весь в слезах и дрожащим голосом сообщив, что он гей. Феликс, который никогда не боялся, что Чан кому-то растреплет, который сам умел хранить секреты. Феликс, который верил в него даже больше, чем он сам. Этот же человек решил начать новую жизнь без него. Абсурд. Чан ждал, что придет письмо, написанное знакомым почерком, а на конверте будет новый обратный адрес. Но письмо не пришло. Тогда он попросил родителей сходить в старый дом семьи Ли и спросить у новых жильцов, нет ли у них адреса, или, может быть, номера телефона. Он готов был отдать все свои сбережения, чтобы позвонить по международной линии, но семья Ли исчезла бесследно, как будто ничего их не связывало с этим домом и этим городом. С тех пор прошло больше лет, чем они были знакомы, но Чан все равно помнит, словно это было вчера. С годами он понял себя и принял свою гомосексуальность, хотя это ломало его, он держался за мысль, что это еще одна ниточка, которая связывала его с лучшим другом. Два мальчика с соседних улиц, два человека с одинаковыми увлечениями и мечтами. Только Феликс все про себя понял в четырнадцать лет, а Чану потребовалось больше двадцати пяти лет, чтобы разобраться. Как бы его жизнь сложилась, будь они рядом? Только спустя годы саморефлексии до Чана дошло, что это могла бы быть не просто дружба. Рано или поздно он смог бы впустить в свое сердце Феликса так, как никогда не впускал. Прошли годы, прежде чем он понял, что Феликс — не только самый лучший друг детства, но и первая любовь, о которой Чан не подозревал. И вот он тут, на пыльном чердаке, роется в коробках, пытаясь вернуться в юность, мечтая хотя бы мысленно все сделать правильно. В самом дальнем углу он видит еще более потрепанную обувную коробку. Возможно, там детские кроссовки с протертой подошвой. Почему его мать вообще это хранит? Он тянется к ней, стряхивая пыль. Внутри лежат не кроссовки. Две плотные стопки писем, перевязанные денежными резинками, которые от старости потрескались и вот-вот лопнут. Чан узнал бы этот почерк даже в темноте: округлые плавные буквы с наклоном вправо, в левом верхнем углу аккуратно выведены данные Феликса, а в нижнем правом — Чана. Он дрожащей рукой разрывает конверт и болезненно стонет, когда видит, что это не просто конверт, а настоящее письмо, адресованное ему, но лежащее на чердаке его родителей. 12.06.1981 «Привет, Крис! Я снова не получил от тебя письма в этом месяце. Неужели почтовая служба Кореи его потеряла? Или это австралийские проделки? Пожалуйста, напиши мне ответ побыстрее, чтобы я понял, что у тебя все хорошо. Твои родители говорят, что получали от тебя весточку неделю назад, я на всякий случай попросил их, чтобы они в обратном письме сообщили, что я ничего не получил. У меня все хорошо, я сдал экзамены и поступил в университет. Честно, я мечтал, что ты приедешь на каникулы, но твой папа сказал, что это слишком дорого, поэтому ты сильно переживаешь. Не волнуйся об этом, мы обязательно увидимся позже. Я очень сильно по тебе скучаю! Вчера пересматривал наши фотографии, мы были такими маленькими и смешными. Мама разложила все снимки по годам, было приятно посмотреть, как мы взрослели и менялись, но наша дружба — единственное, что оставалось неизменным. Расскажи, как у тебя дела? Родители купили мне собаку, представляешь? Мне нужно было умолять их семнадцать лет, чтобы они сделали это. Она крошечная, я назвал ее Берри. Посылаю тебе фотографию…» Чан читает и читает это письмо, силясь понять, почему оно лежит тут, а не в его ящике с почтой. Феликс принес его родителям, чтобы они отправили вместе со своим письмом, а они забыли? Что-то не так, он разрывает следующий конверт: 08.09.1981 «Привет, Мистер юрист! Ты снова обо мне забыл? Я знаю, что ты продолжаешь писать родителям, но почему-то не пишешь мне. Я пытался вспомнить, не сказал ли чего-то глупого в своем письме и не обидел ли тебя? Если это так, то не обязательно дуться, давай поговорим. Крис, я волнуюсь. Прошло больше пяти месяцев с тех пор, как я получал от тебя хоть что-то. Мы никогда так долго не были друг без друга. Учебный год в университете уже начался. Я познакомился с несколькими классными ребятами, мы вместе проводим время, вчера вот были на пляже. Я беру с собой Берри, она так любит купаться в океане, совсем как ты, представляешь? Я не сравниваю тебя с щенком, но, боже, она такая же прилипчивая. Когда ты купишь дом, Берри будет жить с нами, так и знай…» 11.11.1981 «Дорогой Крис! Прошло восемь месяцев с тех пор, как я получил от тебя последнее письмо. Вчера я перечитал их все, надеясь, что найду подсказку, но мне показалось, что все было хорошо. Теперь я точно уверен, что что-то натворил, только не могу понять, что именно. Не буду скрывать, мне больно. Если у меня есть шанс все исправить, то дай знать. Я не буду больше писать длинных писем, потому что не уверен, нужно ли тебе это вообще. Прошу, напиши мне. Я устал от недосказанности, для меня это пытка…» Чан истерично разрывает следующий конверт, случайно повреждая пожелтевший листок, он соединяет две половинки, громко всхлипывая. 22.02.1982 «Привет, Крис! Я надеялся, что ты поздравишь меня с Днем рождения, но ты не поздравил. Я надеялся, что ты ответишь на мою посылку к твоему Дню рождения, но ты не ответил. Я был уверен, что ты напишешь мне в Рождество, потому что это мой любимый праздник, но ты не написал. Я провел свой первый Новый год без тебя, хотя, не буду скрывать, что ты все еще живешь в моих мыслях. Несмотря ни на что, понимаешь? Я заходил к твоим родителя и честно попросил их рассказать все, что они знают. Я думал, что мне уже не будет больнее, но как же я ошибался. Почему ты сам не рассказал, что у тебя новая жизнь, новые друзья и даже любовь? Ты правда считаешь, что я бы тебя осуждал за то, что ты живешь жизнь? Я никогда не говорил, что ты должен дружить только со мной, наоборот, я хотел, чтобы тебе было хорошо на новом месте. Конечно, я шутил про наш общий дом и Берри, хотя я правда хотел жить с тобой в будущем, но если ты этого не хочешь, то это нормально. Не обязательно просто игнорировать меня. Крис, я хочу, чтобы ты знал, как сильно я радуюсь, что у тебя все хорошо, что вокруг тебя много надежных людей, я этого всегда для тебя и хотел. Пожалуйста, напиши мне. Даже если ты больше не желаешь меня знать — напиши. Я устал находиться в подвешенном состоянии.» Чан совсем ничего не понимает. Слезы застилают глаза, а в носу неприятно горит. Он распечатывает последнее письмо, надеясь увидеть там знак, что все это злой розыгрыш. 17.06.1982 «Здравствуй, дорогой Крис! Я хотел, чтобы это письмо получилось гневным, но так не будет. Я очень злился на тебя, на себя, исписал семь листов, скомкал их и выбросил. Это мое последнее письмо. Мы с родителями переезжаем в Мельбурн. Несколько месяцев ушло на продажу дома, но уже все решилось. Папа получил повышение на работе, мама беременна, у меня будет сестренка. Я мог бы остаться в Сиднее, но меня тут больше ничего не держит. Не буду скрывать, что я очень ждал твой ответ, я даже проверил почтовый ящик перед тем, как писать. Так глупо. Прошло больше года, а ощущается, как целая жизнь. Твоя мама сказала, что ты счастлив, это для меня самое главное. Даже если я не был частью твоего счастья, хотя и очень хотел. Я знаю тебя много лет, Крис, никто и никогда не был для меня так важен. Родители не в счет. Ты был первым, кому я открылся, я даже ни секунды не думал, когда шел в тот день к тебе. Я был уверен, что ты сохранишь мой секрет и ты сохранил. Ты знал обо мне практически все, а после этого письма узнаешь единственное, что я от тебя таил. Крис… Чани, мой дорогой друг! Ты был для меня всем, не буду скрывать — все еще остаешься. Несмотря на то, что я тебе больше не нужен, я хочу рассказать. Хочу, чтобы боль, которую я испытываю — ушла. Всю жизнь ты был примером для меня, твердым плечом, на которое я мог положиться. Ты для меня лучший друг, моя родственная душа. Ты был тем, кого я по-настоящему искренне полюбил. Я был испуганным воробушком, который все про себя понял. Однажды я посмотрел на тебя новыми глазами, глазами человека, который узнал, что такое любовь. В тот день, когда я рассказал тебе о своей ориентации, я хотел выложить все. Я правда думал, что признаюсь тебе в любви, но ты так крепко меня обнимал, так поддерживал, помог выплакаться и пообещал, что сохранишь мою тайну, что я просто испугался. Я боялся, что тебе будет некомфортно, противно и мерзко, что наша дружба может пошатнуться. Не знаю даже, жалею я или нет. Я боялся тебя потерять, но, в конце концов, я тебя потерял. Иногда я закрываю глаза и мечтаю о том, что признаюсь тебе в любви, а ты глупо хихикаешь и говоришь, что тоже любишь. Ты бы никогда не уехал в Корею, потому что поставил бы меня на первое место. Это все детские мечты, я знаю. Твоя мама сказала, что у тебя есть девушка, надеюсь, ты счастлив. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя искренне любили. Я не жду ответа на это письмо, не хочу жалости к себе или ненависти, поэтому не оставляю обратный адрес. Береги себя. Твой Феликс!» Рядом со стопкой писем Феликса лежат письма Чана, которые адресовались лучшему другу, и которые он так и не получил, думая, что его предали, что он больше не нужен. Феликс всегда был нужен Чану. Он обессиленно валится на пол. Вся его жизнь в одно мгновение стала похожа на психологическую драму, в которой по нему очень сильно и больно прошлись. Он не может вздохнуть, не может вымолвить ни слова. В попытках встать, он снова падает и стонет от негодования. Так не должно было случиться. Его жизнь ему не принадлежит. Спустя мучительные минуты, которые кажутся часами, он спускается с чердака на дрожащих ногах. Тело его не слушается, поэтому он шатается, как будто выпил слишком много. Пожилые родители смотрят телевизор в гостиной, у них жизнь продолжается, ничего не случилось, но сами они отняли его жизнь. Мама даже не оборачивается, когда он входит. — Ты долго, — говорит она, — что там копошился? Чан бросает обувную коробку на стол, все еще сжимая последнее письмо. — Как вы это подстроили? — хрипло спрашивает он, заставляя родителей повернуться. — Как вы получали письма Феликса? Его мать мгновенно бледнеет, а отец хватает ее за локоть, как будто ища поддержки. Чан надеется, что они испытывают хотя бы стыд. — О чем ты говоришь? — заикаясь лепечет отец, — какие письма? — Я знаю, что вы лжецы! — рявкает Чан. — Я знаю, что вы скрывали письма Феликса, я знаю, что вы лгали ему, будто у меня есть девушка, будто я счастлив там без него. Я даже боюсь спрашивать, зачем вы так поступили, но я хочу знать, как вы это подстроили. — Тётя Эмми работала почтальоном, — это все, что произносит женщина, которую он считал своей матерью. Которую любил и, которая, разрушила его жизнь. — Она забирала твои письма ему и его письма тебе. — Но почему? — Чан не выдерживает и начинает плакать, — вы же знали, как мы были близки. Вы знали, что Феликс был для меня всем. Я не понимаю мотивов. Его мать встает с дивана и подходит ближе, стремясь прикоснуться к лицу, чтобы стереть слезы, но он шарахается от нее как от огня. — Он бы тебя испортил. Он бы заставил тебя постоянно жалеть о том, что ты уехал. У тебя бы не было ни карьеры, ни успеха, потому что он бы потянул тебя за собой. Мы уже тогда догадывались, что он гей, — последнюю фразу она выплевывает с желчью, — он бы склонил тебя на свою сторону, я точно знаю. Этот мальчик на тебя влиял слишком сильно. — Как забавно, — Чан истерически смеется, — как забавно, что Феликса не было все это время со мной рядом, чтобы склонить на свою гейскую сторону, но я все равно гей. — Что? — его мать взвизгивает, отшатываясь, — забери слова обратно, сейчас же! Нам не нужен сын гей. — Какое совпадение, что у вас больше нет сына! — Чан, не говори так, — его отец впервые подает голос, — твоя мама этого не заслужила. — Вы сломали мне жизнь. Я хотел быть хорошим сыном, поступил, куда вы сказали. Заработал столько, сколько вы хотели и даже больше. Я потакал вам во всем. Когда появились деньги, отдавал все, только бы вы были в достатке. Приезжал по первому зову, даже, когда были неотложные дела. Я был примерным сыном и вот так вы мне отплатили? Чем я это заслужил? — он снова срывается, повышая голос. — А я говорила, что эту грязь надо сжечь, — кричит его мать, обращаясь к мужу, — это ты настоял на том, чтобы мы их сохранили, теперь расхлебывай. Чан медленно разворачивается и выходит из гостиной. На столе остались письма, которые позволили бы ему прожить счастливую жизнь, если бы он их получил. Но сейчас они лишь свидетели того, как несчастно он повзрослел. Тем не менее, одно письмо он сбережет, то, которое он держит в руке, в котором его любят. Он обувается в коридоре, все еще находясь в прострации, перед глазами белая дымка, и он искренне не понимает, как жить дальше. На его плечо ложится знакомая рука, Чан вздрагивает и оглядывается. Отец уже такой старый. Эта странная мысль посещает его голову в самый неподходящий момент. Чан скоро тоже так постареет, обзаведется сединой и глубокими морщинами, но в отличие от него, рядом с ним не будет человека, которого он любит. — Прости, — говорит отец. Чан видит, как он кривится в страдальческой гримасе, — мы поступили жестоко, не подумав нормально. Тогда нам это казалось хорошей идеей, мы с мамой не знали, что ты больше не будешь счастлив. — Пап, мне почти сорок, — Чан пожимает плечами, — до тебя только сейчас это дошло? Когда большая часть моей жизни уже позади. Когда я не обзавелся семьей и даже собакой. Сейчас, когда я сам вывел вас на чистую воду. Ты думаешь, что достаточно будет банального «прости»? — Я знаю, что недостаточно, — он протягивает пожелтевший клочок бумаги, — Феликс заходил к нам в день перед отъездом. Мы уже все знали, потому что прочитали то письмо. Он сказал, что уезжает и на всякий случай оставляет адрес. Попросил передать его тебе только в том случае, если ты сам попросишь. Я не знаю, живет ли он все еще там, но ты хотя бы попробуешь его поискать. Чан смотрит на смятую бумагу и тяжело вздыхает, ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Он никогда не простит своих родителей, но, по крайней мере, у него появилась хоть какая-то ниточка. Чан знает, что телеграммы внутри страны доходят за пять часов. Поезд до Мельбурна идет одиннадцать часов. Если Феликс все еще живет по этому адресу, то он, скорее всего, получит телеграмму раньше, чем поезд остановится на вокзале. «Дорогой Феликс! Наша юность давно ушла, оставив после себя как хорошие события, так и очень плохие. К сожалению, я не могу повернуть время вспять и вернуть те счастливые времена, когда мы были друг у друга. Злая судьба и еще более жестокие люди смогли нас разлучить, и я не надеюсь, что ты простишь и забудешь, но я все равно еду, чтобы объясниться. Если ты не пустишь меня на порог, я пойму, но все равно прошу дать мне шанс. Твой Крис!» Он стоит на пороге незнакомого дома добрых двадцать минут. Ярко-зеленая дверь начинает рябить в глазах. Чан наблюдает, как крошечный муравей ползет по круглой металлической ручке и спускается на землю. Его сердце бешено бьется, когда он стучит. Ему может открыть кто-то знакомый, а может и совсем чужой человек. Вероятность высокая, что за столько лет семья Ли могла куда-то переехать. Хотя вокруг дома так много цветов и кустарников, в точности, как было у них в Сиднее, потому что мама Феликса всегда любила высаживать что-то красивое. Какая она сейчас? Наверное, постарела также, как его собственные родители. Она немного моложе, но ей все равно уже под шестьдесят, время не щадит никого. Когда дверь открывается, он видит знакомый взгляд, как будто на него смотрят из прошлого. Если бы не глубокие морщины и пигментные пятна на коже, он бы подумал, что ему приснились все эти прожитые годы. Миссис Ли смотрит зло и разочарованно, Чану хочется провалиться сквозь землю или вспыхнуть и навсегда сгореть, осыпавшись пеплом к ее ногам. Вот это была бы новость. — Убирайся, — цедит она сквозь зубы. Чан видит, как ее глаза наливаются влагой, — тебе здесь не рады. И, прежде чем Чан успевает сказать хоть слово, дверь захлопывается перед его носом. Он ожидал чего-то подобного, поэтому радуется, что это хотя бы не Феликс, так еще есть хоть малейший шанс на что-то хорошее. Он стучит снова и снова, но ему не открывают, за дверью слышится лишь тишина. Он садится на порожки и ждет, когда дрожь покинет его тело. Неужели все вот так и закончится? За последние девятнадцать лет он ни разу не был настолько близко к Феликсу, буквально находясь у дома его родителей, но ведь он может так его и не увидеть. Спустя несколько минут слышится шум, и Чан поворачивает голову, когда раздается истеричное: «Не смей». Это кричит миссис Ли, но дверь все равно распахивается и на пороге оказывается девушка, как две капли воды похожая на Феликса. Крис хочет расплакаться от того, как эти черты лица напоминают ему его любовь, его родственную душу, его юность, наполненную смехом и беззаботностью. — Я Оливия, — говорит она, садясь на ступеньки рядом с Чаном, — младшая сестра Феликса. «Мама беременна. У меня будет сестренка» — проносится в голове Чана. — Привет, рад познакомиться. Они смотрят друг на друга, но ничего не говорят. Чан опускает голову и разглядывает собственные кроссовки, ожидая чего-то. — Он тут не живет, — продолжает девушка, — он даже не в Австралии. Феликс переехал в Сеул семь лет назад. Чан вскидывает голову, пытаясь обдумать услышанное. — Феликс в Корее? — он не узнает свой голос, когда вскрикивает слишком громко. Оливия утвердительно кивает. — Его пригласил друг, и Ликс согласился, — она пожимает плечами, — я прочитала твою телеграмму, Крис. И хоть мы не знаем друг друга, я почувствовала, что тебе найдется, что ему сказать. У него есть сотовый телефон, ты можешь позвонить. Оливия протягивает ему карточку, на которой напечатан номер телефона. — Но вам лучше разговаривать с глазу на глаз, так что я написала адрес на обратной стороне. Я очень надеюсь, что у тебя есть весомые и хорошие объяснения для моего брата, потому что ты сломал ему жизнь. За ним ухаживали самые достойные люди, ему предлагали любовь и счастливое будущее, но душа покинула его вместе с тобой. Ты должен все исправить любым из способов. Она встает и направляется обратно в дом. — Я больше не хочу тебя видеть на этом пороге, только, если ты не придешь вместе с ним. Сильный ливень барабанит по деревянной лавочке, на которой Чан сидит уже два часа. Он промок до нитки, зубы стучат от холода, но он не сдвинется с этого места. Чан долго звонил в домофон, но ему никто не открыл. Время почти шесть часов вечера, скорее всего, жители квартиры еще на работе. Он летел десять с половиной часов, не сомкнув и глаз, потом ехал час из аэропорта, Чан в состоянии подождать еще немного. Он мог бы позвонить, но телефон давно намок и, вероятней всего, умер. Но даже если нет, Чан не хочет начинать столь важный разговор с чего-то меньшего, чем глаза в глаза. Есть высокая вероятность, что разговора не получится, что Феликс пошлет его, захлопнув дверь так же, как это сделала его мама. Но по телефону этот шанс сильно возрастает. На улице темнеет. Чан смотрит за тем, как суетятся люди: все они куда-то спешат, вероятно, их дома ждут любимые. У них есть семьи, возможно, собаки, они счастливы или нет. У каждого своя судьба. Ему тридцать шесть лет, он далеко не тот юный мальчик, который впервые вышел из самолета сам, сел в автобус и поехал к назначенному адресу. Боже, сколько прошло времени. Сколько упущено возможностей. Чан снова в Корее, и как судьбоносно, что эта страна разлучила его с Феликсом, и она же поможет им воссоединиться. По крайней мере, Чан на это надеется. Сквозь какофонию голосов, смеха, лая собак и чьего-то плача он слышит знакомый голос. Его мозг фокусируется только на этом конкретном звуке, и он вскидывает голову. В его сторону направляется две фигуры, точнее, одна фигура, которая несет на спине другую. Может пройти миллион лет, а он никогда и ни с чем не спутает этот смех, этот глубокий голос, который когда-то вызывал в нем столько восторга. — А я говорил, что будет дождь, — слышится незнакомый голос, а за ним хихиканье Феликса, — ты специально обул эти кеды, чтобы я нес тебя на руках? Принцесса боится намочить лапки. — Твоя принцесса, ты и разбирайся. Чан болезненно жмурится. Конечно, у Феликса есть партнер. Это было бы чертовски глупо — предполагать, что он вот так придет к его порогу спустя девятнадцать лет, а Феликс ждет, словно ничего и не было. Горечь поднимается к горлу и Чан смотрит неотрывно на то, как они подходят все ближе. Это он должен носить Феликса на руках. Это он должен называть его принцессой. Но Чан потерял на это право уже давно. Их взгляды, наконец, сталкиваются и на лице Феликса отражается целый спектр эмоций. Он в смятении и ужасе, но его спутник, кажется, ничего не замечает. — Джисон, — Феликс начинает вырываться, пытаясь слезть с его спины, — отпусти. — Господи, тут лужа, ради чего я тебя нес? — незнакомец все же опускает его на землю и прослеживает за взглядом Феликса. Чана словно прибило к лавочке. Он чувствует, как на него направлены две пары глаз, но он смотрит только в одни. Феликс на расстоянии вытянутой руки, тихо стоит и даже не дышит, полностью замерев. Джисон переводит взгляд с Чана на Феликса, затем обратно. Он издает какой-то невнятный звук и идет в его сторону. Всего за пару мгновений Чан понимает его намерения, он вскакивает с лавки и делает пару шагов в сторону, чтобы его не ударили. — Ты, кусок говна, — кричит Джисон на английском. Он порывается снова попробовать напасть, но Феликс обхватывает его сзади, что-то тихо говоря на ухо. Это не сразу помогает. Сначала мужчина сопротивляется, но Феликс говорит чуть громче: «Пожалуйста». Он шумно выдыхает, слегка расслабляясь. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой? — спрашивает Джисон, и Феликс отрицательно машет головой. — Я скоро поднимусь домой, обещаю. Джисон еще раз смотрит на них двоих и разочарованно направляется в сторону подъезда. Он даже не пытается обходить лужи, разбрызгивая воду. Негодование читается в каждом его действии. Когда он скрывается за дверью, повисает неловкая тишина. Чан бы хотел сказать, что Феликс совсем не изменился. Это стало бы негласным свидетельством того, что ничего не случилось. Что они все еще те веселые юнцы, которые не отлипали друг от друга на протяжении всей своей недолгой жизни. Тогда он мог бы выдохнуть и сказать, что ему приснился самый страшный кошмар. Но Феликс другой. Он взрослый. Конечно, он, черт возьми, взрослый. Ему тридцать пять, их разделяет разница в один год. А еще, Феликс красивый, он такой очаровательный, что Чан зависает, вглядываясь в знакомые черты. Тонкие морщинки залегли в уголках глаз и на нижнем веке. Веснушки разбросаны по всему лицу, еще одно доказательство того, что какие-то вещи неизменны. Темные волосы собраны в пучок и блестят от дождя. На нем черная футболка, которая прилипла к телу и Чан видит, насколько он стройный. Феликс всегда был привлекательным, но сейчас — совсем другой уровень, как будто Чан смотрит на восьмое чудо света. Все внутри ноет и скручивает. Чан целую вечность репетировал речь, но в груди сдавливает так, что он не может вымолвить и слова. Феликс делает шаг навстречу, и в голове мелькает мысль, что ему заедут по лицу. Он бы даже не стал уклоняться, если это Феликс. Но вместо этого, его самый любимый человек набрасывается на него с объятиями, содрогаясь всем телом. — Это ты, Крис! Ты тут, — Феликс кричит отчаянно, с надрывом, и сердце Чана рвется из грудины. Он не понимает, что происходит, не соображает даже, что говорит. Но изо рта выходят звуки, которые собираются в слова. Чан плачет и рассказывает, рассказывает, рассказывает. Его тошнит словами, он объясняет, как не мог понять, почему перестал получать письма от Феликса, как нашел их на чердаке родительского дома. Как пытался усмирить гнев и не сжечь все дотла. Как сорвался в Мельбурн, надеясь снова увидеться. Как не находил себе покоя в самолете и, как сидел на этой лавочке, представляя, что будет дальше. Феликс все это внимательно слушает, уткнувшись носом в место соединения шеи и плеча. Его дыхание постепенно приходит в норму и он расслабляется в таких знакомых, но забытых объятиях. — Значит, ты прочитал все-все письма? — тихо спрашивает он, когда поток из слов утихает. — Каждое письмо, Ликс, — Чан прижимает его ближе, как будто между ними осталось еще хоть какое-то пространство. — И даже последнее? — в голосе Феликса улавливается паническая нотка, но он старается сохранять спокойствие. — Ага, твой парень будет недоволен, когда узнает, что я планирую бороться за тебя, если ты позволишь. — Мой друг, — Феликс поправляет его и отрывает лицо от теплого места, где ему было так хорошо, чтобы посмотреть в глаза, — у меня был парень, но мы расстались пару месяцев назад. — Хорошо, — из груди Чана вырывается довольное урчание, — ты не представляешь, как я счастлив. Не только, потому что у тебя нет парня. — Они оба хихикают, после чего Чан снова становится серьезным. — Я скучал по тебе, Ликси. Даже словами не могу описать, на что была похожа моя жизнь. Прости меня за все. — Мое сердце было разбито, но сейчас гораздо лучше, — Феликс набирает воздух в легкие, — так ты не шутишь про то, что будешь за меня бороться? Ты, эм… не против быть с парнем? — Я гей. — О, — Феликс выглядит потрясенно, — ты знал тогда? — Нет. — Чан даже не уточняет, что Феликс имеет в виду, — я узнал сильно позже. Мне пришлось долго во всем разбираться, и не было никого, с кем можно было бы поговорить. — Бедный мой Крис, — Феликс гладит его по голове, заставляя прикрыть глаза, — я обещаю, что мы теперь во всем будем разбираться вместе. Шаг за шагом, хорошо? — Я люблю тебя, — шепчет Чан, — любил всю жизнь, даже тогда, когда не знал, что это значит. Обещаю, что буду любить до последнего вздоха, и в следующей жизни тоже. — Я тоже тебя люблю, — Феликс плачет, но это счастливые слезы. Чан легонько сталкивает их лбы, и они смотрят друг другу в глаза. Вокруг все еще ходят люди, дождь закончился, и влажная свежесть холодит их раскрасневшиеся щеки. У Чана огромный дом с пятью спальнями, кабинет с видом на реку Хан, дорогущий костюм, крутая машина и Феликс, который смотрит мягко и с доверием. Юность давно ушла, но его жизнь только начинается. Чан знает, что все не будет так просто. Впереди их ждут долгие разговоры, им придется заново знакомиться друг с другом, потому что порознь они провели дольше, чем вместе. Но он точно уверен, что они найдут нужные слова друг для друга. Потому что время ушло, но их души, тянущиеся друг к другу, все такие же юные, как и девятнадцать лет назад.