От и до

У него в жизни всё было «от и до». Полностью и непоправимо. Даже если он этого не хотел. Рэп и тусовки в клубах – в прошлом. Съёмки однотипных клипов – в настоящем. Семье нужны были деньги, и он всё-таки принял приглашение в группу. Это испытание он тоже пройдёт до конца. От и до. Сегодня они снова снимают.  Но Юнги всё равно, он старается поскорее закончить и уйти с площадки.  Рэп – единственное, что он по-настоящему считает искусством. Последняя песня в новом альбоме. Какие-то готические соборы. Сначала мрачный сценический дождь: они танцуют в белом, постепенно оголяя торс. Задыхаются от сложной хореографии и пота – всё ради фанатского удовольствия. Потом на вертящейся сцене что-то ломается, и под разряды молний они падают в тишину и золото собора. На этот раз – в чёрных костюмах. Остальные участники распределяются по краям сцены, а они с Тэхёном смотрят друг на друга в изящное зеркало. Крылья за их спинами постепенно становятся красными. Следующий кадр – он появляется по ту сторону зеркала, где только что был Тэхён. Песня заканчивается на Юнги, начавшись с Техёна. Ему это нравится. И парень, который позволил другим определять, каким ему быть – весёлым и неуклюжим, или серьёзным и деловым – ему тоже нравится. От и до. На фотосессии Чонгук весело смеётся и виснет на Тэхёне. Он снова отрастил волосы, отчего его образ наполнился женственностью. Парень не устаёт намекать фанатам на их тесную связь с Тэхёном. То лукаво облокотясь на него во время еды, то кокетливо подмигнув на съёмке. Тэхён улыбается в камеру, но как только крышка объектива слепит зрачок, аккуратно снимает ладонь Чонгука со своего плеча. Чёрная машина с тонированными стёклами кажется покрытой маслом. По ней скользят отражения вечернего Сеула. Водитель внутри, как кукла без механизма – намертво застыл в ожидании Тэхёна. Юнги от своего отказался. Он убирает в рюкзак тетрадь с черновиками песен и надвигает капюшон на глаза. В обычной жизни приятно быть обычным человеком. Стеклянные двери почти бесшумно закрываются позади и, не остывший за день город, прыгает на него, душа объятиями. Юнги терпит это приветствие. Этот город нежеланный любовник. - До завтра. - До завтра. Вот и всё, что они обычно говорят друг другу. Прощание от сегодня. До завтра. От сегодня и до завтра. Сеул набит людьми, как токийское метро, – неотвязное вспоминание с последних съёмок в Японии. Люди на улицах едят мороженое и ищут спасения от жары. Цветущая слива, высаженная вдоль улицы, мельтешит перед глазами от быстрой ходьбы. Юнги нравится это ощущение: разогнавшийся воздух, хоть немного холодящий тело, и ветки, мечущиеся по небу. Пусть они выметут сомнения у него внутри. Приберут мысли. Тоненькая фигурка девушки на скейте проскальзывает мимо. Она ловко делает небольшой прыжок. Клетчатая юбка слегка поднимается, оголяя стройные ноги. Переднее колесо попадает в ямку на асфальте. Девушка хлопается на землю прямо позади Юнги. Он моментально подбегает, помогает ей встать. И, уже держа её за руку, понимает, какую ошибку совершил. Меньше всего ему хотелось быть узнанным в этот вечер.  Ещё один минус профессии – ты не можешь стать обычным человеком даже для прохожего. Простая помощь чревата потерей одиночества. А Юнги не хотел бы его терять. Особенно сегодня. Девушка весело смеётся и сыпет благодарности с привкусом кокетства. Кажется, она его не узнала. По коже бежит слишком тёплый ветер, вот-вот воздух станет таким плотным, что можно будет потрогать. Она симпатичная. Мягкие губы, мягкие глаза, как будто её всю рисовали кисточкой. У художника было красивое сердце. Вечер льётся из её глаз отражениями. Такими же отражениями, которые скользили по машине Техёна. Горечь окрашивает что-то внутри, под языком ртутным шариком катается недосказанность. Кажется, что-то отразилось на его лице. Девушка начинает слишком сильно и вежливо благодарить. Нарочитая вежливость спасает её от неловкости. И его тоже. Он благодарен ей. Она нарисована художником, чей стиль он никогда не сможет ни полюбить, ни оценить по достоинству. И ему совестно перед ней. «Картина не теряет ценности от того, что на неё смотрит профан». Он утешается этим. Сзади раздаётся звук разгоняющегося скейтборда. Юнги мысленно благодарит её за то, что избавила его от неловких отказов. Он видел: она хотела продолжить знакомство. Возможно даже, прекрасно поняв, кто он. Но персиковые губы сложились в плотную улыбку, которая не пропустила наружу слова. Сливовые ветки с новой силой отметают в сторону его мысли. Носы кроссовок мелькают в темноте так быстро, что ему кажется, будто он бежит марафон, а не просто идёт по дороге. Дорога истончается, асфальт переходит на мелкий гравий. Редкие машины хрустят колёсами, касаясь его. К сердцебиению примешивается звук шагов. Он – гончая на своей последней охоте. Фазаны давно съедены, тёплые трупики куропаток растащили кровожадные сородичи, по полю бежит только он. И все прицелы наведены на него. Никогда в жизни Юнги не думал, что способен полюбить человека своего пола. Но вот полюбить человека – это то, что он действительно может. В фантазии Юнги крылья Техёна остаются белыми, и только его -  покрываются красным. Пусть всё закончится так. Он привык начинать, и, хотя бы раз – хочет завершить. Свои чувства он тоже завершит. От и до. Он крепко засыпает, уже понимая, что простужен. * Растерянная кухарка – Нинни – девушка из Индии, выучившая корейский так хорошо, что Юнги периодически спрашивает у неё верное написание каких-нибудь слов – беспомощно перебирает пальцами фартук. Она никогда не видела у Юнги гостей, кроме членов его семьи. Смугловатая кожа Нинни всегда нравилась Юнги, потому что бронзово-карий – очень идёт Тэхёну. Он стоит на пороге в удлинённом пиджаке цвета спелых каштанов и улыбается хозяину дома. Юнги периодически думает, что эта улыбка – как в фильме про людей в чёрном лишает памяти. Вспышка – и человек совершенно обезоружен. – Привет! Мне сказали, что ты заболел. О, конечно. Конечно, он заболел, раз позволил себе сделать всё, чтобы Тэхён узнал его адрес и навестил. – Да так. Ничего серьёзного, —говорит он. И улыбается, старательно стирая из памяти, как проснулся среди ночи, и не включая свет, напечатал менеджеру Тэхёна, что не сможет прийти на съёмку. Якобы ошибся и отправил ему, а не собственному помощнику. Откинувшись на подушку, он чувствовал, как тяжесть наполняет переносицу, но в этот момент его сердце билось очень легко. Он прекрасно знал, что менеджер Тэхёна уехала в Китай и перенаправит сообщение именно ему. На лице Тэхёна удивлённо-вопросительное выражение. Он выглядит немного растерянным, но заинтересованным, впервые оказавшись у Юнги дома. В его руке папка – очередной сценарий клипа для песни, которая кажется Юнги откровенно бездарной. – Ты проходи, – Юнги опомнился и наконец пригласил гостя в дом. Больше никаких решений ночью. Никаких писем, никаких звонков, заклинает он самого себя, провожая Техёна в гостиную.  Никаких. – Я хотел обсудить с тобой последний клип. У нас там опять съёмки в католическом соборе. Но нашу сцену нужно переснять. Что-то там у них случилось ... – Тэхён не продолжает, потому что видит в углу потрёпанную старую гитару. Контраст с остальной квартирой разительный: убранная, в стильных бело-серых тонах гостиная и деревянная гитара с наклейкой мультяшного леса, купленная где-нибудь на блошином рынке. Тэхён почему-то вспоминает бабушку – самого близкого человека. Вечно в своей нелепой терракотовой шляпке она таскала его с собой за кимчи на рынок каждое воскресенье. Её любовь к распродажам не удалось искоренить даже родителям. Эта гитара с покоцаным краем, как его бабушка, впервые попавшая в студию. Изо всех сил старается не выдать смущения за свою изношенность и не потерять достоинства на глазах у продюсеров. Самоуважение бедности. Юнги замечает, куда смотрит гость, и спохватывается. Вскакивает с дивана, задевает журнальный столик со стеклянным верхом, смущённо оправдывается. А главное – прячет руки в задние карманы джинсов – верный признак, что выдал себя с головой. – А... она тут давно. Всё не могу выкинуть. Это подарок. Юнги наконец решается посмотреть Тэхёну в глаза и тут же понимает, что не нужно оправдываться. Этот человек не будет смеяться над чужой слабостью. Тэхён сидит перед ним на диване. На отъехавшем в сторону столике – папка с раскадровкой сцен, и Юнги замечает, что на этом кадре крылья Тэхёна всё ещё белые. От кончиков до самого верха. Белые.  Гончую подстреливают из главного оружия – здравого смысла. Она валится в чернозём и запах пшеницы. Падает к своей добыче по праву заняв её место. Он решает, что ничего не скажет. Тем более – не сделает. И только одно – запах леса, которым всегда, едва уловимо пахнет Техён, – на секунду заставляет его усомниться. Нет. На этот раз всё начнётся и закончится на мне. Я сам буду и альфа, и омега в истории, которую никому не расскажу от и до. Через полчаса он провожает Техёна до двери, но простуда и, подступившая к груди слабость, не дают ему скрыть истинное состояние. Тэхён, уже отойдя от двери, резко поворачивается, отчего полы пиджака взметаются со звуком, который напоминает Юнги хлопанье крыльев. – Прости... а мне кажется, или последние несколько дней ты хочешь мне что-то сказать? Гончую подстрелили дважды. Третий выстрел будет некому принимать. Тело просто рассыплется в прах. Сердце Юнги колотит по кадыку. В нос, сквозь тяжесть, прорывается запах леса: пряные листья и туман – если он шагнёт в него, то никогда не вернётся наружу. Блестящие карие глаза в упор смотрят на него и ждут ответ. Он сможет. Он будет благороден как вчерашняя девушка. Сейчас его губы сложатся в плотную ласковую улыбку, безжалостную к собственному сердцу, и он скажет: «Всё в порядке. Тебе показалось.» – Я влюбился в тебя, – произносит он. * В костёл сегодня пришло много народу. Здесь удобные лакированные скамейки. Люди сосредоточенно слушают пастыря, кто-то молится. Женщина рядом с ним закрыла глаза. Её муж тоже сидит с закрытыми глазами, и Юнги чувствует себя вуайеристом, потому что видит, как из-под закрытых век по грубому известняковому лицу стекает слеза. Если бы он увидел его голым, а не плачущим, то смутился бы меньше. Уязвимость. То, что с ними случилось вчера – он тоже бы назвал этим словом. Мужчина иностранец, возможно, британец или немец, черты его лица кажутся Юнги грубыми, но этот контраст – слёзы на скалообразном профиле – трогает его. Юнги нервно ёрзает на скамейке. Взгляд упирается в собственное голое колено, выглядывающее в разрез джинсов. Он невольно зажмуривается. Спасибо тому, кто придумал приглушать в таких местах свет. Он изо всех сил старается не вспоминать. Цепляет внимание на людей, окружающие предметы, но оно как слабая бельевая верёвка, сползает, уносится ветром вчерашних впечатлений. Он пришёл сюда не за этим. Он пришёл понять, что с ним происходит. Юнги никогда не считал себя верующим, уж тем более католиком, а некоторые из его дальних родственников вообще исповедуют бон. Ещё будучи первоклассником, он залез в семейную «чжокпо» - книгу родословной, чтобы понять, каким чудом его пра-пра-прадеда занесло в Тибет. Но ответа он не нашёл. Ни родители, ни брат никогда не проявляли рвения к богу. Лишь соблюдали традиции. Всё дело в нём. Тэхён, стоящий в зеркале напротив, в стенах огромного, пусть и бутафорского, собора. Его чистые крылья цвета невинности высятся за спиной – вот, что заставило Юнги поднять голову к небесам и попытаться понять – пусты ли они. И если небо ответит на его крик, то он хочет знать, почему Бог разделил людей на альф, омег, бет, разве не в совокупности эти буквы имеют смысл? К чему это разделение? К чему разделение между ним и Техёном? Вот, отчего мучился Юнги. Ему не хотелось больше нести бремя начала. Альфа не та буква, воплощением которой он хочет стать. Но он не может отрицать – только соединившись с Техёном, чья буква оказалось омегой, – он понял, что значит быть целым. По-настоящему завершённым. От и до. Воспоминания мучительным караваном опять втаптывают его душу в пустыню. Он облокачивается к стене, обняв себя, и наклоняется вниз, как человек, которого схватил приступ язвенной боли. Его мучает собственная память. – Я никогда не спал с мужчиной, – обезоруживающе говорит Тэхён. Так прямо. В глаза. Юнги никогда и ни с кем не разговаривал настолько искреннее. Они словно на операционном столе друг перед другом, у обоих в руках – ножи – резать чужую правду.  Юнги готов отдать себя на растерзание Тэхёну, но не хочет причинить ему боль. А он продолжает. – Я заметил. На самом деле давно заметил. И, знаешь, мне приятно. Твои песни, твоя искренность мне всё это нравится. Он делает небольшую паузу, как будто мысли вышли на плато перед горным спуском. – Ты, наверное, знаешь, я люблю живопись. И ты для меня как красивая картина, что-то привлекает в тебе, – он немного наклоняется вперёд, и Юнги видит в этом извинительный жест, – но я не чувствую, что смогу полюбить мужчину. Какие-то сирены орут внутри, и Юнги делает то, чего никогда не стал бы делать в других обстоятельствах – цепляется за то, во что совершенно не верит сам. – Какая у тебя буква? – он вдыхает аромат леса, который, как ему кажется, стал сильнее. – Я не знаю, веришь ты или нет, но сейчас все помешались на буквах и предназначении. Может быть, это судьба? – на последнем слове голос его срывается, он ненавидит себя. Какая к чёрту судьба?! Никогда ни в какую судьбу он не верил, а предпочитал строить её своими поступками. Как каменную лестницу – складывал из кирпичей собственных решений. Пусть они ему не всегда нравились. Пусть лестница оказалась напрочь оплёванной, вся в фантиках. Да, клипы всегда напоминали ему фантики – яркие, бессмысленные фантики-однодневки. Но сейчас он готов поднять каждую нелепую блёстку, прижать к губам и благословить шоу-бизнес, лишивший его настоящего искусства, но подаривший человека, которого он смог полюбить. Такая редкость для Юнги – любить кого-то. Это как встретить вымершую пятьсот лет назад тропическую бабочку, выйдя в соседний магазин. Да, ради этого он готов плясать под дождём полуголым под прицелами зрачков тысячи камер, если карие глаза Тэхёна будут снимать с него эту порчу. Он говорит всё это про себя, адресуя мужчине напротив, и, видимо, Тэхён чувствует, что происходит у Юнги внутри. – Я омега, – говорит он, закатывая рукав. Лёгкий хлопковый пиджак, оголяет запястье. – И ещё, у меня какая-то особенная метка– смеётся он и поднимает волосы, открывая ухо – прямо за мочкой ещё одна буква. Но её разобрать трудно. – омеги предназначены альфам, – глупо произносит Юнги, как попугай, повторяя то, что тысячу раз слышал в «утренних фактах» в конце гороскопа. Из букв тоже давно сделали маркетинговый ход. Как человек, поделившийся чем-то личным, Тэхён расслабляется. Он видит совершенно растерянного Юнги, его грудная клетка ходит, и это заметно через лёгкую лимонную футболку. Беспечно улыбаясь Тэхён смотрит на Юнги, – знаешь, если это ты, я не против попробовать. Но не могу обещать, что полюблю тебя. Юнги кажется, что на голову надели чугунную кастрюлю и несколько раз хорошенько ударили. Что он сейчас сказал? Даже привычный комок в груди – то, за что фанаты назначили его самым депрессивным в группе – расслабляется, разматывается, как плёнка на старой кассете. Он ведь не любит меня. Ему неприятны мои прикосновения. Первое, что слышит Юнги от собственного злого голоска в голове. Он прав. Он предупреждает. Но Юнги видит, как Тэхён улыбается. Сейчас его волосы натурального – тёмно-каштаного цвета, ему так идёт этот цвет. Юнги, не понимая, как тело может двигаться само по себе, ведь вся его воля пытается остановить его, касается губами Тэхёна. Хвойный запах приятно и терпко лишает его рассудка. Предчувствие прикосновения – вот, что он хотел ощутить. И понял это только сейчас. Но именно этого Тэхён никогда не сможет дать Юнги. Но ему наплевать, он хочет просто дарить ему нежность. – Юнги запирает дверь в спальню. Начинает с шеи. Аккуратно целует венку за ухом, подбородок. Вдыхает. Правду говорят, что омеги обладают каким-то особенным для альф запахом, иначе, как объяснить, что не склонный к резкости Юнги, теряет рассудок и сам начинает раздевать Тэхёна. Пиджак, рубашка, брюки – всё летит на пол. Тэхён выглядит озадаченным. Он, кажется, не готов к тому, что секс с мужчиной означает, что он будет с низу. Судя по тому, как сильно дышит Юнги, он уже не сможет занять другую позицию. Впервые со времени их разговора, Тэхён начинает жалеть, что согласился так легко. Горячий, как раскалённый воздух летнего Сеула, Юнги притягивает его к себе. – Прости, я люблю тебя, прости, – не говорит, а выдыхает он ему в ухо. Дыхание такое же горячее, как и тело. Не отрываясь от губ Тэхёна, - поцелуй солёный, мускусный, но приятный – даже Тэхён ловит себя на ощущении «мне нравится» – Юнги тянется к тумбочке. Какого же чёрта я делаю. Он достаёт презерватив и тюбик смазки. Несколько месяцев назад, девушка, чьё имя он не запомнил, оставила ему лубрикант. Ненависть к себе и любовь одновременно – вот, что сейчас испытывает Юнги. Хорошо, что коктейль из гормонов глушит мысли. Он охватывает взглядом тело любимого человека. Худощавый, но подтянутый Тэхён лежит на белоснежной простыне. Тёмные волосы разметались по полотну кровати. – Ты сейчас сам как картина, – говорит Юнги и целует его колено. Медленно поднимается по бедру, покрывая тело поцелуями. Тэхён не знает, что чувствует – никогда ещё никто не восхищался им так сильно. Юнги целует низ живота, медленно, очень медленно, но уверенно. Он уже не сможет остановиться. Тэхён испуганно понимает, что у него начинается эрекция. Юнги отстраняется, и как только видит, в чём дело, больше не сдерживается. Они сплетаются телами. Мокрые волосы прилипают ко лбу Тэхёна, и Юнги ласково проводит по ним ладонью. Потом помогает ему перевернутся и достаёт смазку. Тэхён чувствует холод геля и зажмуривается. Секс выглядит нелепо, особенно со стороны – так всегда считал Юнги. Его мнение не изменилось, но теперь он понял, что нелепый разговор – это всё ещё разговор. Возможно, у него больше не будет шанса сказать Тэхёну о своих настоящих чувствах, поэтому он скажет всё телом. Прямо сейчас. Кроме этого голого тела и чувств внутри, у него, в сущности, ничего нет. Тэхён вздрагивает. Юнги аккуратно вставляет палец. Он целует Тэхёна в спину. Любуется лопатками, маленькая родинка на плече – затягивает всё внимание. Юнги снова тянется поцеловать его. В искреннем разговоре всегда будет то, что может причинить боль. Но искренность приносит освобождение. Тэхён начинает стонать. Сначала тихо. Кажется, Юнги удалось доставить ему удовольствие. Сам он еле сдерживается, напряжение такое, что доходит до боли, но вставить сейчас – значит сделать больно Тэхёну, а он этого не хочет. Поэтому просто прижимается к нему и просит сжать бёдра. Несколько рывков немного снимают напряжение. Время бежит и растягивается одновременно. Им обоим хочется поскорее закончить и продлить это до бесконечности. Кожа Тэхёна становится солёной, Юнги не выдерживает и всё-таки входит в него.  Тэхён задерживает дыхание, и Юнги с ужасом понимает, что тот плачет. Он останавливается, не зная, что делать дальше. В груди ревёт какая-то стая. – Всё в порядке. Дай мне пару минут, – говорит он. Они продолжают, и тело Юнги, измученное простудой, нервным напряжением, быстро сбегает в судорогу. Наслаждение, смешанное с чувством вины, заполняет его тело, голову, каждый нерв. Он понимает, что кончил внутрь. Что чувствует Тэхён, для него загадка. Но он видит, как тот бессильно опускается на кровать. Теперь он похож на птицу, брошенную на пустое мятое небо. Юнги любит его от и до. Также сильно, как ненавидит себя. Он прижимает голову Тэхёна к себе, и они неподвижно лежат так до самой ночи.