Зачем мне этот мир.

Очередь скомканных дней приносит глубокий нокаут.

Разлетелся на сотни частей, я — никто, и зовусь я — никак.

Яркое стёклышко в калейдоскопе тусовок, наркотиков, секса и драк.

Он идёт по жизни, как по краю разбитой бутылки — каждый шаг оставляет кровавые следы, но боль уже не чувствуется. Дни сливаются в один бесконечный провал, время бьёт его в печень, оставляя синяки на душе. Очередь скомканных судеб, недоговорённых фраз, пустых обещаний — и вот он уже на дне, в нокауте от самого себя. Он разлетелся на сотни осколков — один в пьяном угаре ночного клуба, другой в чужих постелях, третий в кулачных разборках у подъезда. Его имя стёрто, лицо размыто в толпе таких же потерянных. Он — никто. Его зовут никак. Он — яркая вспышка в калейдоскопе вечного праздника, который давно стал похоронным маршем. Наркотики — чтобы не чувствовать. Секс — чтобы не думать. Драки — чтобы доказать, что он ещё жив. Он крутится в этом безумии, как стекляшка в детской игрушке: красиво сверкает, но внутри — пустота.

Чувак смотрит мёртвый спектакль в надежде, что это антракт.

Мобила потеет в дрожащих руках, пальцы не знают, чей номер набрать.

Если всё — лишь игра, то как хоть однажды не проиграть?

Почему в кошельке моих дней сотни евро сменили пустые рубли?

А главное, непонятно вообще, зачем мне этот мир?

Занавес не поднимется снова, но он всё ещё ждёт. Сидит в третьем ряду, где кресла скрипят громче всего, и смотрит на сцену, затянутую чёрным бархатом. В кармане — смятая пачка сигарет "Прима", последняя зажигалка с разбитым колесом и три рубля мелочью. Этого хватит на кофе из автомата, но не хватит на такси до дома. Дом — это съёмная комната с окном во двор-колодец, где соседский кот орет по ночам, а сверху топают как будто специально. Телефон лежит на коленях, экран потрескался ещё в тот день, когда Нео перестал отвечать. Они говорили тогда о чём-то важном, но теперь из всей беседы осталось только ощущение, что он опоздал на последнюю электричку. Нео теперь где-то там — в городе, где улицы освещены ровнее, где люди смеются не напрягаясь, где никто не проверяет, закрыта ли дверь на три оборота ключа. Если жизнь — кино, то его показывают в зале с разбитым проектором. Кадры плывут, звук хрипит, а зрители давно разошлись. Он остался один с пустыми стаканчиками из-под попкорна и чувством, что пропустил главный момент. Где-то за спиной уборщица шаркает шваброй и вздыхает — пора бы уже уходить, но куда? На улице дождь, а зонт он забыл в том кафе, где они с Нео в последний раз пили кофе. Тот самый, что горчит и стоит как билет в другой город. Он достаёт сигарету, но не зажигает — просто держит в зубах, чувствуя, как бумага размокает от дыхания. В голове крутится одна и та же мысль: если всё это игра, то почему нельзя нажать "перезапуск"? Почему нельзя стереть сохранение и начать с того момента, когда Нео ещё смеялся над его шутками, когда деньги в кошельке хватало не только на "Доширак", когда будущее казалось не страшным, а просто слегка размытым, как фото на старой плёнке. Фойе театра освещено тусклыми лампами. На стене афиша с его лицом, но имя стёрто. Он подходит ближе, трогает пальцами — краска осыпается. За дверью шумит город, который живёт без его участия. Где-то едут поезда, где-то открывают шампанское, где-то целуются в подъездах. А он стоит здесь, с билетом на несуществующий спектакль, и думает, во сколько закрывается метро. Утро начнётся снова. Будильник зазвонит в семь, вода в душе будет или ледяной или обжигающе горячей, в холодильнике — пусто, кроме баночки соуса "Тартар" и смятой банки "Ягуара". Он нальёт кофе из автомата у метро, и пока он будет пить, кто-то пройдёт мимо, пахнущий тем же парфюмом, что и Нео. Сердце дрогнет, но он не обернётся. Потому что это не он. Потому что это никогда не будет он.

Слоняюсь по пыльной столице, размениваю свою юность.

Главное — только не остановиться, главное — только не начинать думать.

Яркое стёклышко в калейдоскопе клубов, бабла, проституток и копов.

Движет меня размагниченный компас, также известный как жизненный опыт.

Утро начинается с того, что город выдыхает в лицо запахом асфальта, прогретого за ночь выхлопами, и дешёвым кофе из автомата на углу. Он идёт по тротуару, где плитка лежит криво, как зубы в пьяной ухмылке, а под ногами хрустят окурки и битые бутылки. В кармане — триста рублей, ключи от квартиры, которую он называет домом только потому, что там лежит его подушка, и телефон с треснутым экраном. На экране — уведомления от рекламных ботов и одно непрочитанное сообщение от мамы. Он не открывает. Столица живёт по своим законам: здесь даже воздух гуще, им можно подавиться, если вдохнуть слишком резко. Витрины магазинов блестят, как чужие успехи, а за углом пахнет помоями и надеждой. Он закуривает, прикрывая ладонью сигарету от ветра, и смотрит, как дым смешивается с городским смогом. Где-то там, за этими серыми домами, Нео сейчас пьёт кофе с овсяным молоком и читает книгу, название которой он даже выговорить не сможет. Они больше не пересекаются — случайность исключена, город слишком большой для случайностей. Днём он болтается по центру, где туристы фотографируют золотые купола, а местные торопливо проходят мимо, не поднимая глаз. Он сидит на ступеньках у кинотеатра, где когда-то смотрел фильмы с Нео, и щурится от солнца. В голове — каша из мыслей, которые он не решается проговорить вслух: а что, если всё это зря? А что, если надо было остаться в том городе, где трава зеленее, а люди проще? Но там нет ничего, кроме воспоминаний, которые давно покрылись пылью. К вечеру он оказывается в баре, где свет неоновый и слишком яркий, а музыка заглушает любые попытки подумать. За стойкой — девушка с татуировкой змеи на запястье, она наливает ему виски без льда. Рядом смеются какие-то люди, их лица размыты, как в плохом сне. Он пьёт медленно, чувствуя, как алкоголь растекается теплом по груди, но внутри всё равно холодно. Если бы у него был компас, он бы показал на "никуда". Если бы у него была карта, на ней было бы только одно место — "здесь". Ночь заканчивается так же, как и начиналась: он идёт по пустынным улицам, где фонари горят тускло, словно стесняясь освещать его путь. В квартире — беспорядок, холодильник пуст, а на столе лежит блокнот с незаконченными стихами. Он включает телевизор, чтобы заглушить тишину, но там говорят о чём-то, что его не касается. Мир где-то там, за окном, а он — здесь, в своей раковине из пустых бутылок и несбывшихся планов. Завтра будет то же самое. И послезавтра. И ещё много дней, пока город не сотрёт его в порошок, не оставив и следа. Но пока он живёт — значит, где-то там, в этой вселенной, есть место и для него. Пусть даже это место — всего лишь трещина в асфальте, куда падают окурки и монетки, которые никто не поднимет.

Очень давно мне никто не звонит — значит, всё-таки стал сильнее.

Сам разгребаю теперь свой щит, сам всё знаю, всё умею.

Рубли смятых дней перевёл обратно в евро, оставшись при своих.

Вот только по-прежнему непонятно, зачем мне этот мир?

Он просыпается от тишины — не той благоговейной, а той, что давит виски, как тугая повязка. Телефон на тумбочке показывает пол восьмого и ноль уведомлений. Ровно 94 дня никто не звонит просто так. Пугод бы сказал, что это прогресс — раньше он нервно проверял экран каждые пять минут, теперь может забыть аппарат дома. Москва за окном дымится осенним чадом. Он варит кофе в турке, которую купил на сдачу с первых гонораров — тогда Нео корчил гримасу, пробуя этот "грунт с кофеином". Теперь он знает точную температуру воды, помол, даже угол наклона ложки. Сам разливает по чашкам, сам моет посуду, сам выбрасывает пустые пачки из-под сигарет. В кошельке — ровно 1274 евро. Месяц назад он обменял все эти смятые рубли, копившиеся годами. В банке кассирша удивилась: "На отдых?". Он только пожал плечами. Эти деньги когда-то должны были стать билетами в один конец — для двоих. Теперь лежат аккуратной стопкой между страховкой и водительскими правами. Иногда он пересчитывает их в метро, когда едет через центр. Мимо бара, где они с Нео впервые напились дешёвого вина. Вечерами он тренируется не смотреть на входную дверь. Не прислушиваться к шагам на лестнице. Не проверять, не горит ли в мессенджере надпись "online" под одним именем. Вместо этого раскладывает пасьянс "Паук" на старом ноутбуке — тот самый, на котором Нео когда-то ставил пиратский софт. Дождь стучит по подоконнику. Где-то за стеной соседи включают "Ласковый май" — пластинку, которую ненавидел Нео. Он затягивается сигаретой до хруста фильтра и тушит о подошву кроссовок. Те же самые, что были в коробке с надписью "Не вскрывать до дня рождения". Он стал сильнее. Научился менять прокладки в смесителе, заполнять налоговую декларацию, даже жарит яичницу так, чтобы желток оставался жидким. Всё как учил Нео. Всё как будто для Нео. А мир за окном всё такой же — с грязным снегом в марте, духотой в метро и вечными пробками на Садовом. И всё так же непонятно, зачем в нём просыпаться, когда будильник звонит для одного.

Волшебная страна.

Где люди все живут.

В согласии и любви.

Я так ненавижу их... И так люблю себя.

Что на мир мне до пизды, до пизды!

Зачем мне это?!

Он просыпается среди дня с ощущением, что забыл что-то важное. Солнечный луч пробивается сквозь грязноватые занавески, рисуя на стене дрожащий прямоугольник. В квартире тихо — только капает вода из недокрученного крана, этот звук стал его метрономом, отсчитывающим пустые часы. Встаёт босиком на холодный линолеум, потягивается, и в этот момент понимает: сегодня ровно два года, как Нео ушёл, хлопнув дверью и оставив в прихожей одинокий зонт с сломанными спицами. Кухня встречает его бардаком — вчерашняя пицца в коробке, три пустые банки из-под энергетика, пепельница, переполненная окурками. Он ставит чайник, наблюдая, как по стеклу бегут пузырьки. Чай пьёт без сахара — так привык за эти два года. На холодильнике магнитик из Сочи — последняя их совместная поездка. Нео тогда весь вечер ругался, что отель воняет сыростью, а море грязное. Он срывает магнитик и бросает в мусорное ведро, но через пять минут достаёт обратно и вешает на место. Душ принимает быстро, без удовольствия. Вода то слишком горячая, то ледяная — как и всё в этой квартире, в этой жизни. На зеркале остался след от ладони — месяц назад он в пьяном угаре пытался стереть своё отражение. Теперь смотрит на этого человека с тёмными кругами под глазами и думает: когда я успел так постареть? Город за окном живёт своей жизнью. Он идёт по улице, где каждую трещину в асфальте знает наизусть. Мимо кафе, где они с Нео впервые встретились — теперь там другие официанты, другой интерьер. Мимо парка, где целовались пьяные под дождём. Мимо аптеки, где покупал таблетки, когда Нео болел. Всё осталось, только Нео нет. В супермаркете на кассе попадается знакомая девушка — они когда-то тусовались одной компанией. Она улыбается, спрашивает, как дела. "Нормально", — отвечает он, хотя мог бы сказать, что по ночам до сих пор просыпается от того, что тянется к пустой стороне кровати. Мог бы сказать, что до сих пор хранит в шкафу ту самую толстовку с капюшоном. Но зачем? Вечером сидит на балконе с бутылкой вина. Соседи сверху ругаются — он уже знает все их ссоры наизусть. В телефоне музыка — та самая, что Нео ненавидел. Он включает её на полную громкость, хотя знает, что соседи сейчас придут жаловаться. Но сегодня ему плевать. Перед сном замечает на полке книгу, которую они читали вслух друг другу. Берёт её в руки, листает. Между страниц находит билет в кино — тот самый, с их последнего свидания. Смотрит на него долго, потом аккуратно кладёт обратно. Вчера видел Нео у метро. Тот был в новых кроссовках, которых раньше терпеть не мог, и вёл за руку какого-то парня в очках. Они смеялись над чем-то, и Пугод вдруг осознал, что не чувствует ничего. Ни злости, ни боли, ни даже досады. Просто наблюдал, как наблюдал бы за сценой из чужого кино. Потом купил себе мороженое в вафельном стаканчике и съел его на скамейке, вытирая пальцы о джинсы. Мир огромен и пуст. В нём есть место детским площадкам, на которых он никогда не играл. Вину, которое теперь пьёт один. Постели, где спит только он. И это нормально. Это даже хорошо. Он допивает вино, закуривает ещё одну сигарету и смотрит, как за окном гаснет свет в окнах. Где-то там люди целуются, ссорятся, мирятся. А ему — до пизды. До пизды. Зачем это всё? Да хрен его знает. Но он больше не ждёт ответа.