* * *
29 июля 2025 г., 09:01
Лос-Анджелес, Калифорния.
1960 год.
— Как вас зовут, мисс? Плечи дёргаются от лёгкого испуга, когда мужские руки, холодные от морской воды, ложатся на глаза, закрывая обзор на тающий на кромке горизонта закат, и Джин безнадёжно вздыхает. В мужском голосе сквозит характерная улыбка, дыхание ровное для того, кто знакомится впервые… Эта шутка устарела минимум на десять лет. — Простите, мистер, но я замужем. — Какая жалость… — он усмехается, и этот короткий смешок опаляет кожу шеи похлеще горячего калифорнийского солнца. В его голосе не слышно ни капли жалости — только желание, разукрашенное мазками заходящего солнца, — выкрученной на максимум сепией. Шёпот растекается по телу вместе с волной мурашек, таких знакомых, почти родных. Джин закрывает глаза, прикасаясь спиной к крепкой мужской груди, точно зная, кто это. Чонгук. Это всегда он. Лос-Анджелес топит морской берег в апельсиновом закате, и Джин хочется простоять так целую вечность: чувствовать его влажные от морской воды руки; чувствовать, как на его безымянном пальце золотой круг холодит скулу сильнее, чем ладонь. Обручальное кольцо, такое же, как на её собственном пальце. Подумать только… Вдали, там, где песок переходит в раскалённый за день асфальт, играет старый джаз. Джин убирает его руки от лица и оборачивается, разрешая поймать себя в ловушку тёмно-карих глаз. Сохранившихся слишком добрыми для его возраста. Чонгук смотрит на неё с лёгким прищуром, сканируя. Словно действительно питает к ней слишком ценное. Интерес. — Обязательно всегда так шутить, Чон? Она изгибает тёмную бровь, поправляя воротник рубашки на его шее. Полностью расстегнутой! Боже… Привычный заботливый акт превращается в вызов — не опустить взгляд ниже линии плеч. Чонгук ловит её движение и улыбается совершенно искренне. Смущённая улыбка расцветает на его лице всякий раз, стоит ей позвать его по имени, но Джин на неё не ведётся. Теперь. В прошлый раз он улыбнулся ей так же в джаз-клубе со сцены, и это стало их пропастью на двоих. Его улыбка — «опус магнум», и Джин застревает в ней, как в янтарной смоле. Наверное, так и бывает, когда два небесных тела притягиваются друг к другу до неизбежного взрыва. Выверенная, такая правильная она. И бесконечно красивый, талантливый он. Спустя несколько лет Чонгуку ничего не стоит затащить её под венец, но до того дня в Джин не живет ни одной уязвимости. И только его улыбка — её слабая сторона. Пока его имя на её устах — для Чонгука настоящий коллапс. Чон. Она, правда, любит — имя и его самого. Короткий слог, скользящий по языку и обещающий обязательную улыбку в качестве точки. Чон. Если дьявол воистину кроется в деталях, то Чонгук — сам Люцифер, несущий собой свет. Иначе Джин не понимает, отчего её так ведёт, стоит ему прикоснуться пальцами к тёплой коже поясницы, не прикрытой раздельным купальником. Ведь он её муж. Теперь. И всё же… — Чон… — с её губ срывается рваный шёпот. Голос вопросительно ползёт вверх, когда он невзначай касается её шеи губами. — Ты такая красивая, — Чонгук мурчит ласковые слова ей на ухо и покрывает поцелуями шею, заставляя сделать шаг назад — в кипящие от их объятий волны. — Я даже не накрашена, — Джин улыбается, обвивая руками его плечи. — Это просто закат. — Ты такая красивая в этом закате. Он бросает слова, наконец целуя её в губы. В них всё ещё хранится радость вперемешку с закатом: горячее солнце и искреннее «да». — И моя. Поцелуй в качестве незыблемой печати. Слова звучат из уст Чонгука молитвой, чистосердечным признанием, росписью в собственном желании. Единственном, на всю жизнь. Чон вполне бесстыдно заводит Джин в прозрачные воды. Океан разбивается волнами об их колени, бёдра, талию. Выше и выше. Они заходят всё глубже, пока Чонгук проникает большими пальцами под чашечки её купальника, нащупывая чувствительные соски. Его губы находят её в поцелуе, и морская соль оседает на его языке. Слишком терпко для того, чтобы стать правдой. Осуществившейся на кончиках пальцев мечтой. Он резко вдыхает, пытаясь усмирить кипящий в венах свинец. Бесполезно. — Джин-а, — бормочет он, не открывая глаз, прижимаясь своим лбом к её, стоит им отстраниться, чтобы перевести дух. — Наверное, я слишком тебя люблю. Джин уверяет себя, что не горит — просто ближе ко дну течение всегда теплее. Но кожу обдает едва ли не жаром, стоит ей закинуть свою ногу на его бедро. — Кажется, ты попал. — Не то слово… Она еле заметно смеётся, чтобы разбить их забытье, когда Чонгук ведёт пальцами от её груди вниз, туда, где темнеют между ними волны, и запускает их под трусики её купальника, разводит складки, проводя по клитору полукруг. Секунда — и ниточки её бикини распускают узелок. — Дурачок! Ты что делаешь?! — она смеётся, прижимаясь к нему ближе, словно ища спасения. — Вокруг же люди! И спасение от Чонгука приходит так, как никогда не ждёшь. Джин обвивает его ногами, пытаясь удержать уплывающий низ купальника, и он словно этого ждёт — обхватывает её бедра, удерживая под водой на весу. Чон чувствует, как округлые ягодицы под его пальцами переходят в кромку нежной кожи — уже скользкой даже под водой. И это ударяет в голову сильнее «виски-колы» — до мерцания звёзд под веками крепко зажмуренных глаз. Чонгук действительно хочет сдержаться, ведь где-то на берегу и правда гуляют люди. И мысль окончательно срывает чеку. Но… но. К чёрту! — Иди ко мне… — слова срываются с губ на сотую долю секунды быстрее, чем он притягивает влажной рукой Джин за затылок, оставляя ей крепкий поцелуй. Он проникает языком в её рот, слизывает остатки сладкого коктейля, чувствуя себя, наконец, завершённым. Сознание кричит остановиться, но Джин сама приспускает с него шорты, прижимаясь бедром к твёрдому члену. И это ощущается странно, словно под водой нет чувств, но только до того, как он обхватывает её бёдра и насаживает на себя. Чёрт! Чонгук протяжно стонет, едва оказывается в ней. Её тепло после прохладной воды сжимает так крепко, что хочется толкнуться в неё и кончить сразу же. И Джин, словно слышит его мысли — зарывается пальцами в короткие волосы на затылке — его самый любимый жест. — Гук-и, — она стонет в его губы, пока он помогает ей насаживаться на себя под водой. Смазку размывают волны, и каждое движение — внатяг, но остановиться — ещё большая пытка. — Я… просто продолжай… Чонгук двигается в ней, упираясь до основания, и снова почти выходит, чтобы втолкнуться сильнее с оттяжкой. Он чувствует, как сжимаются её пальцы на его плечах, царапая кожу ногтями. Оставляют красные следы, но он выдержит. Силы ему не занимать. Вот только… — Чёрт… Ты слишком горячая, — Чонгук хрипло стонет рядом с её ухом и только после понимает, что им бы быть тише, но сознание успокаивает — никому до них дела нет. Сознание лживая сука, когда стояк пульсирует так, что готов взорваться оргазмом. И он только крепче сжимает под пальцами бёдра своей жены. — Назови меня по имени, — Чонгук выталкивает из себя просьбу исступлённо, и тут же слышит: — Чон… Джин выстанывает его имя, пока он трахает её так, словно не будет никакого завтра, и каждый толчок выбивает из неё яркий вздох. Чёрт. Чёрт. Чёрт. — Чон! Чонгук затыкает ей рот рукой и вбивается до основания в последний раз. Оглушающий оргазм накрывает вместе с внезапной волной. Он чувствует, как Джин обвивает вокруг него бёдра — не двинуться, и сам не в силах сдержаться, кончает в неё. Это ощущается сжатием Вселенной, мигом тишины до большого взрыва: ярко, остро. Он пульсирует в ней, изливаясь в несколько заходов, и сознание успокаивает — они разберутся со всем потом. Волна уходит к берегу, и Чонгук успевает перехватить её соскользнувшие с ноги трусики, белеющие на поверхности воды. Звуки возвращаются стремительно: рокот далёких машин, их тяжёлое дыхание и джаз. И всё это можно было назвать сном, слишком идеальным дополнением к реальности, если бы следом Джин не коснулась его лба, убирая с него мокрые чёрные пряди. Слишком реально для сна. В его тёмных глазах горят самые настоящие звёзды. Чонгук сам не чувствует, как его губы растягиваются в глупой улыбке, переходящей в смех. Самый счастливый за время их медового месяца. — Какой же ты… — Джин хлопает его по груди ладонью, всё ещё слабо держась на ногах. В низу живота продолжает ныть тепло. Чонгука ей слишком мало, чтобы не взять реванш. — Я такой только для тебя, — он ловит Джин в поцелуе и заботливо подвязывает на бёдрах купальник. Ибо волны становятся холоднее. — Я тебе за это отомщу, ты же знаешь? — её голос вовсе не лишен радости, когда они спустя половину часа мчат по серпантинам на новеньком красном кабриолете «Форд». В колонках поёт Армстронг, и Джин с ним даже согласна: тот, кто сидит слева от неё — олицетворение того, как прекрасен этот мир. Чонгук смеётся в голос, чувствуя, как рокочет двигатель, стоит ему утопить педаль. Джин улыбается, глядя на его ровный профиль. Его тёмные волосы развевает летний ветер, а крепкие руки покоятся на руле. И Чон выглядит слишком соблазнительно, чтобы не опуститься между его ног. Так... чтобы просто взять реванш. — С нетерпением буду ждать твоей мести, — он смеётся, склоняя голову чуть на бок каждый раз, когда чувствует умиление — не страсть. И Джин замирает под ритмичный отсчёт поворотника. Откуда только в этом человеке столько искренней теплоты? — Ты невыносим! — она качает головой и придерживает себя за сиденье, когда Чонгук делает слишком крутую петлю. Серпантины тянутся вверх, и что-то едва уловимое, подобно тоске, царапает сердце. Время замедляется только для них двоих. Джин успевает выловить его красивое лицо, освещённое светом ярких белых фар. Слишком ярким. Слишком в упор. Тоска царапает сильнее — словно бы она скучает по нему. Уже. — Чон! Визг колес последнее, что она слышит, прежде чем резкая боль пронзает висок. И следом наступает темнота.***
Сеул, Южная Корея. Наши дни.
04:30 утра.
Бип-бип-бип! Бип-бип-бип! Первое, что она услышала — это пронзительный писк будильника, резанувший по сонному слуху. Вторым стал яркий свет смартфона, ударивший в глаза, отчего висок пронзила нестерпимая боль. Поднявшись с мягких подушек, девушка отбросила тёмные волосы за спину и прикоснулась к лицу: на щеках остывали дорожки слёз. Раннее сеульское утро полосило на горизонте белёсой кромкой. Вдали, за панорамным окном, шпили небоскрёбов терялись в синеватом тумане. На часах мигало четыре тридцать утра. Солнце. Смазанное воспоминание обрывком фраз скользнуло по краю сознания. Слишком родное. До боли тёплое. Девушка вмиг разлепила глаза. — Что за чёрт… — она сонно провела рукой по простыне, надеясь найти подсказку. В висках пульсировало давление: последствия выпитого соджу и позабытого сна. Девушка откинула от себя одеяло и протёрла глаза. У неё никогда не было проблем со сном, уж точно не с кошмарами. Но сегодняшнее утро отличалось от всех предыдущих двадцати семи лет. Она потянулась к прикроватной тумбе и сделала два больших глотка из стакана с оставленной на ночь водой. В груди звенела пустота, и единственное, чего хотелось — это лечь снова в кровать и провалиться в темноту. Это утро ощущалось болезненно, слишком блёкло и холодно. Сон мельтешил на краю сознания, но она никак не могла вспомнить образы. В груди тёмным пятном зияла невыносимая пустота, как заполненная доверху чернильница. И начать этот день без того, чего она решительно не могла вспомнить, ощущалось точно так же. Пусто. Бз-з. Бз-з. Она слышала оповещение, уже третье подряд, которое доносилось до её слуха словно из-под толщи воды. Вода... Смартфон в мятном чехле разрывался в бесконечном вибро, который день принимая десятки сообщений — стоило только поставить своё фото на сайте знакомств. Чехол звякнул по тумбе брелоком-зайчиком, когда она взяла в руки телефон.Кёнду:
«Нуна~, встретимся сегодня?»
Вон Иль:
«Как насчет рамёна вечерком?»
Минсок:
«Эй, Джин Ву, а ты ничего! Можем сходить в караоке, если хочешь».
Обычно с аватарок парней на неё смотрели, как один, лощёные мужчины с укладкой денди-кат. Идеальные, как на подбор. И Джин на таких обычно клевала, но сегодня она была уверена, что её вывернет наизнанку, если она прочитает хотя бы ещё один подобный шлак. — Пустая трата времени… — она выдохнула, отбросив телефон в сторону, и опустила босые стопы на прохладный ламинат. В сеульской квартире было прохладно, несмотря на жаркое лето, но даже новенькая сплит-система Самсунг никак не могла развеять странное тепло. Это тепло невесомо гудело между её рёбер, как будто она совершенно точно что-то забыла. Что-то очень… очень важное. Но никак не могла вспомнить — что. Щелчок кофемашины. Кубики льда в стакане. ПиБи энд Джи на тарелке. Кей-поп на фоне и, во имя всех святых, телефон на беззвучном. Прохладные капли душа смывали невидимые касания. Горящие на плечах отпечатки — родные, не существующие, — уносились с потоком воды. Джин вздохнула, смотря на себя в запотевшее зеркало. Надо было собираться. Или хотя бы вспомнить — как. — Соберись, Джин. Это просто сон… Сказать себе, что эта непонятно откуда взявшаяся пустота — лишь плод её воображения было просто. Просто надеть рабочую форму и сложнее — не дёрнуть заевшую молнию свитшота, норовившую прищемить кожу. Чтобы вспомнить. Вспомнить хоть что-то, заткнув воющую тоску внутри.Всё тот же день.
05:45 утра.
Его сон всегда был слишком крепкий, но только сегодня Чон был готов проспать весь день, если бы сеульский шум за окном не ударил по перепонкам настойчивым молотом. Ему снились пальмы и океан, низкий рокот мотора, мягкое тепло под пальцами, и его губы сами растягивались в сонной улыбке. Вниз по шее скатывалась капелька пота, всё потому, что жаркое солнце напекло за день. Стоп… или? Сознание подсказало, что это был просто Сеул, в котором стояло невыносимо жаркое лето, и следом резко выбросило его в реальность. Визг колес. Чонгук едва не подпрыгнул на кровати, когда приглушённые ругательства водителей рассыпались за окном. Он тяжело дышал, пытаясь унять пульс. За окном машины сигналили друг другу, замерев в секунде от столкновения. От этого звука сердце гулко било о рёбра, хоть это был всего лишь сон. Это всего лишь… Джаз. Лёгкий джаз затопил собой комнату. Будильник, поставленный на раннее утро такого редкого выходного дня разбил вдребезги дымку воспоминаний. Чонгук с громким выдохом упал на кровать, раскинув руки в стороны, и уткнулся взглядом в белый потолок. Что это было? Он слишком часто видел сны, чтобы их запоминать, но эти ушедшие образы ужасно тянули в груди. Словно бы он что-то безвозвратно потерял, пока джаз вытанцовывал на его разбитом сердце рваный ритм. Бам. Бам. Бам. — Ай-й, перестань! — он потянулся к телефону, наконец, выключая будильник. И каждое движение ощущалось странно, как память о прошлом, которого сам никогда не знал. Словно день, в котором он проснулся — был плодом воображения. Размытым миражом. И стоило ему закрыть глаза, как пальмы обретали материю вновь. Пальмы. Океан. Вкус соленых поцелуев на его губах. — Ха-ха! Чонгук рассмеялся, с силой протирая глаза. Чёрт возьми. Этот забытый сон сводил его с ума. И словно бы в противовес, его тело — как злейший враг, подкидывало воспоминания, всё ещё горящие ярким пунктиром на его коже. Незримые следы поцелуев тянулись от шеи по торсу вниз. Ниже и ниже. Пока по сердцу не полоснуло тоской. — Хватит! Его голос прозвучал как приказ собственным мыслям, и Чонгук подорвался с кровати, направляясь в душ. Он хлопнул полотенцем, забрасывая его на плечо, и лишние мысли почти растворились под горячим напором воды. Таким же горячим, как чьи-то позабытые касания. Чёрт! Просто наваждение. От того, что он слишком долгое время был один. Или?.. Проклятое «или» ввинчивалось в виски далёким воем сирен. Чон откинул назад мокрые пряди. Пропитываясь водой, они становились угольно-чёрными, и это утро ощущалось таким же — тёмным, насквозь пропитанным его одиночеством. И он собирался разобраться с этим так, как всегда привык. Упорством. Музыкой. И спортом до изнурения.***
Безлюдное утро в Сеуле было подёрнуто лёгкой дымкой. И тишина сопровождала его от самого дома. Мир словно на мгновение замер, пока Чонгук бежал под спуск в сторону Каннам-гу, избегая людных улиц, хотя на дорогах не встречалось даже машин. И это было странно. Странно, если бы он придал этому хоть сколько-нибудь значения. Но единственное, что волновало Чонгука — это ровность его дыхания и нарастающая боль в мышцах, которая вытесняла любые мысли с завидным успехом. На глазах его темнели очки. На голове — капюшон от худи. Минимальный набор, чтобы не попасть под вспышки папарацци, но вокруг и без того не было ни души. Чон замедлился. Шумно выдохнул, срывая солнцезащитные очки с глаз. — Неужели тишина… Свежий утренний ветер сорвал с его головы капюшон, играя тёмными волосами. И это было хорошо — почти свободно, как будто ему, наконец, удалось проснуться в час, когда весь мир спал. Чонгук закрыл глаза, распахивая руки навстречу ветру. Его ноги сами несли его вниз по улице: вдоль автоматов с напитками, невысоких зданий, вперёд к перекрёстку, ведущему к парку Досан. Дорога резко ушла вправо, и следом по телу прокатилась лёгкая дрожь. Так дрожали океанские волны, разбивающиеся о его бёдра из того самого сна. Так что-то звенело в груди, когда он касался разгорячённой солнцем кожи. Так чувствовал себя Чонгук, когда в безлюдном, вымершем на миг Сеуле, он столкнулся плечом к плечу с ней. Девушка едва не срывалась на бег, когда с силой влетела в него, вышедшего из-за угла за «Старбакс». Её тёмные волосы разметались по плечам, прежде чем она вскинула на него горящий взгляд. — Ай, простите! — Извини! Они воскликнули одновременно и остановились. Чон бы не поверил. Не поверил, если бы не увидел собственными глазами, что это действительно была она. И дело даже не в образе. Девушка потёрла ушибленное плечо, которым его коснулась, словно чувствовала то же, что и он. Тепло, походящее на ожог. На разряд тока по всему телу, пока сердце стучало между ключиц. У Чонгука дрогнули пальцы. — Прости… — повторил он на выдохе. Наверное, именно это чувство называли «дежавю». Он вдруг вспомнил её, стоящую в апельсиновом закате уходящего калифорнийского солнца почти столетие назад. Тогда их ещё не существовало в принципе, но Чонгук мог поклясться, что это точно были они. Возможно, немного другие. Потерянные, чуть больше свободные. Золотое кольцо тогда слишком плотно сидело на безымянном пальце его левой руки. — Н-ничего… — она растирала плечо, точно осознавая, что это и правда был он. Родное касание его плеча слишком знакомым теплом проходилось по её шее вверх, когда он зарывался пальцами в её волосы, оставляя поцелуй на нежной коже. «Она такая красивая...» Мысль, вырванная из давно позабытого прошлого. Ремейком самой себя. Целой жизни, оставленной где-то там, позади: несерьёзной, не существующей в их реальности. Чонгук посмотрел в её глаза и вдруг вспомнил, как выглядели эти зеленоватые радужки, когда взгляд топило желание. Такой простой миг узнавания, что он не сдержал улыбки. Джин была уверена, что знала наизусть изгиб его улыбки, и то, как следом он чуть склонит голову. И он склонил. Как всякий раз, когда смущался, хотя был последним мужчиной на земле, которому можно было бы за что-то в себе переживать. Она знала, как мягко ощущаются его поцелуи, как звучит его стон, срывающийся на хрип. И каждое из этих воспоминаний наспех зашивало между ними полувековую пустоту. Чонгук на мгновение задержал дыхание, прежде чем спросить: — Извини… Как тебя зовут? Мысль пришла первой, оказавшись самой чистой правдой. Они оба заранее знали каждый ответ. И всё же. Всё же… Чонгук спросил, чтобы следом одними губами произнести вслед за ней давно знакомое имя. Зная, что оно будет именно таким. Короткий слог, с улыбкой в конце, вместо точки: — Джин.
