Хюгге

«Путешествовать, наблюдать природу, улавливать её тайны

и восторгаться этим счастьем — значит жить» (Ф. Геблер)

— Я уж было подумал, что ты, как только увидишь воду, сразу разденешься и нырнёшь. Колкий морской воздух — близость океанских глубин — с непривычки выцарапывает внутренности; лёгкие кроет тонкой корочкой льда. При закатном мареве температура спадает, подобно ледникам, что откалываются от побережья освещённых солнцем скал. Небосвод тонет в вечернем отблеске, вымазываясь золотой пастелью. — Океан холодный, — шëпот процеживает кости сокровенностью. Галька омывается прибоем — залежи янтарного солнца купаются в изгибах волн. Город позади утопает в огнях, будто светлячки, прикормленные непреходящей тишиной, налетают напевать мелодию сна. У дальнего причала выплывает белизна тумана — бизань распрямляет крылья. — Пойдём? А то холодает. — Рин смерит взглядом окуклившееся у берегов тело; дрейф волн не отпускает. — Хару? — Как думаешь, Рин. — но он падает в пропасть созерцания, не обращая внимания на сторонний шум. — Здесь вольно? — Не знаю, вольно или нет, — раздражённо возникает парень, вытаскивая за капюшон искателя экстремального плавания. — Но заболеть ты можешь легко. Я не нянька тут. В преддверии Рождества — Йоуля по-исландски — город преображается, наряжается в праздничные гирлянды и кутается в ёлочные композиции в домах. Донельзя мирный Рейкьявик поглощается песнопениями йоуласвейнов, что пробегают по домам послушных и непослушных детей, оставляя подарки. Колядки больше напоминают сказку. — И ты веришь в это? — скептически интересуется Рин. Белизной вылизанные дома — монохром на снежные тона — переулки, разветвлённые мостовые. Они, прогуливаясь по узким улочкам блошиного рынка — Колапортида, замирают у некоторых палаток. Всевозможные изделия, вязанные собственноручно свитера, книги — здесь можно отыскать и столь любимые им клематисы, покоящиеся под лентой. — Извините, — приглушённый-ломаный английский свербит в ушах. Харука никогда не был мастером в таких делах. — Можно одного, пожалуйста. Исландские кроны бумажками и мелочью падают в ладонь немолодой торговки, и женщина бережно протягивает разодетого в костюм Санта-Клауса язык-сломаешь-тролля. Безделушка, подвешенная на тонкой нити, украшает телефон, и Харука с нечитаемым взглядом проходит по путнику рядом — Рин выжидает ответ. — Верю. Торговые палатки редеют, и только некоторые по-прежнему выдерживают надвигающиеся ночные минусы. Рин исследует каждый аксессуар — в гравировке спрятана история, культура; добываемые здесь минералы — исландский шпат — торговцы одобрительно называют «солнечный камень» — он, на удачу, вмещает теплоту весенних проталин. Вязанный руками пожилой женщины шарф сложен аккурат подле, крючковатые галочки нитей вырисовывают драконов Исландии; рядом — знаменитый свитер Лопапейса из овчинной пряжи. Несколько экземпляров идеальны по вкусу. — Сколько будет стоить? — Рин указывает на шарф с непримечательно тёмным орнаментом — овчинная нить завышает цену. — Семь тысяч. Покупаете? — … — недолгий взгляд в сторону Харуки укрывает смоль ресниц. — Давайте. Призма солнечного света красит крыши невысоких зданий, прощальные отголоски денного спокойствия утопают в очаге крамольной ночи. Здесь для знойного времени нет понятия — лето, по предписаниям различных источников, доходит до тридцати максимально, но северные бризы перехватывают тепло. Почему именно Исландия? Рин не имеет представления — он безоговорочно следует за домоседом-Харукой, который ломает язык над местной достопримечательностью. — Прочитаешь? Церковь название-сложно-разобрать напоминает силуэт музыкального инструмента — ноты подбирают архитекторы; но задетые за дискуссией местные объясняют всё символизмом. Церковь построена над котлованом; высокая гора, по фасаду которой стекает лава, потому что Рейкьявик воздвигнут на месте потухшего вулкана. Известкового цвета первый заложенный камень — здесь это память — грандиозного сооружения напоминает что-то объективно величественное, подмятое под культурное достояние. — Церковь Хадльгримскиркья. Небосвод утопает под эгидой ночи, на побережьях островов полуночник беспритязательно разглядит звëздный океан. Но здесь, среди увековеченных морозным обольщением зданий, над головой пролегающие чертоги только затянуты дымкой смоли. Харука забвенно наблюдает за крошечным ликом луны, потопленным в отдалении, — это белизной выкрашенное солнце, что не согревает. Оно восходит каждый день, всплывает, но многие предпочитают нежиться в теплоте иной звезды. — Иди сюда, Хару. Из трясины философских догм вытягивает отстранённый оклик Рина; он покрасневшими от холода пальцами обматывает вокруг шеи иссиня-черной пряжей простроченный шарф. Бархатные концы задевает игривый бриз океана, что шествует по проулкам, ластясь к ночным проходимцам. Парень надëжно перекрывает шею овчинной пряжей, что скапливает рассеянное тепло — дыхание. — Заболеешь ещё. Харука меланхолично-пассивно заглядывает в красные глаза, сокрытые точно под вороновыми перьями — ресницами; потом — на руки, заломанные от волнения пальцы. Благодарность расплывается под кроной рёбер, и он признательно накрывает ладонь парня своей; пальцы соединяются, кожу плавит жадное тепло. Рин недоверчиво вздрагивает. — Не пренебрегай собой тоже. Цементированная дорога упирается в причудливой формы отель, будто наслоенный друг на друга разными квадратами, он придаёт изюминку в ландшафтном макетировании среди коробочек-зданий. Припорошëнный инеем — кистью размазано только пламя ламп — он не выделяется среди шиповатых ледников или гористых скал; вид из прямоугольных панорам-окон на неизмеримые океанские глубины цепляет. — Нам нужен… — английский проседает, Харука от усталости не памятует слово «номер», поддаваясь безвольной усмешке поражения. — Номер с одной кроватью, пожалуйста. — регистрирует Рин, оплачивая проживание, — накопленные деньги утекают сквозь пальцы. — Двухместной, да. Благодарю Вас. Приготовленная комната недорого меблирована — комфортно обставлена одной кроватью у окна с балконом, прикроватными тумбами, рабочим столом, над которым водружён телевизор. Рин обессиленно выдыхает после, казалось, бесконечной прогулки по городским пейзажам, сбрасывая сумку с плеча, — оно невыносимо гудит. Он цинично оглядывает каждый закуток и уголок — след постоянного соседа стынет, и только плеск воды даёт подсказку. В пропитанной паром ванной комнате Харука, раздевшись до любимых плавок, уже покоится под кромкой водной глади. — Ты не изменяешь привычкам, ха. Рин оценивающе разглядывает рельефный отпечаток мускулов на теле — влияние Го пробирает покалыванием на затылке, — задерживаясь на изгибах. Почему-то оторвать взгляд невыносимо, и он сглатывает пересохший в горле ком; грудную клетку пропитывает жаром. Но это влияние пара; парень вымывает из сознания вязкую мысль, неприметно удаляясь и оставляя налепленный комментарий: — Не задерживайся надолго. Но ожидание выматывает — Рин из последних сил раскладывает необходимые в ближайшее время вещи, стараясь отвлечься от тягучих мыслей. Как мёд, они проникают в чертоги разума, окрашивая каждый гранёный осколок памяти воспоминанием о Харуке. Рин беспорядочно ворошит пальцами пряди, взгляд, точно по косой магнитной аномалии, замирает на закрытой ванной комнате. Воздух в помещении спирает, глоток пропитан жжением. Парень обессиленно падает на кровать — выматывающий день, суматоха, — мирные моменты запечатываются в памяти, точно на плёнке старого кино. Он прокручивает в голове всё нажитое и прожитое, мимолетная жизнь напоминает саквояж, в котором умещена судьба. Невысказанная тоска щекочет горло — да, отмеренная им жизнь и правда коротка. Рин не жалеет, что следует за Харукой до страны льдов, будь то новые локации или его компания; по крайней мере здесь всё, чего он желает. Всплеск воды и шлепание босыми ногами пробиваются сквозь мутную гладь дремоты — отведённое время пролетает всего одним касанием. Харука бережно распрямляет завитые красные пряди, восседая на краю кровати с его стороны. Рин нехотя разлепляет веки от трения — давления — грудную клетку распирает жжёная магма. Капли горячо обцеловывают подтянутое тело соседа меж груди, детализируют пресс и ниже; он сглатывает. — Рин, — Харука заинтересованно-отвлечённо вопрошает: — Почему ты… последовал за мной? — Не знаю. Короткий ответ задевает совесть, и парень неслышно цыкает, пытаясь отвернуться к противоположной стороне — стене. Рин сам не понимает, но признавать слабость — поражение, — даже говоря о таком незамысловатом суждении, для него унизительно. Он смакует нечёткую фразу, что льнёт на язык строптиво-противно, стекает: — Не задавай такие банальные вопросы. — Рин. Но очередная ступень диалога — поддевающая эго усмешка, мягкость, нежность; для Харуки эмоции — редкость, сокровенность. Парень ощущает спутанными фибрами души, как тот проницательно рассматривает меж язвительности и грубости нечто настоящее — открытость. Нанасэ с первого знакомства — заплыва, соревнования — знает его другим, поэтому по лепестку раскрывает — сердцевина откровенностью пылает. — Спасибо. Горячий душ смывает напряжение — капли беспорядочно очерчивают воздыханиями Го обляпанные мускулы. Рин обездвиженно взирает на нижнюю часть тела — до определённого момента она реагировала нормально, — прикусывая губы. Лбом он льнёт к мокрому и холодному кафелю, стараясь абстрагироваться от порочных мыслей. Выдох будто буравит костные пластины трахеи. Натянутая на невытертое тело футболка липнет к коже. Рин изучает в зеркальном отражении лицо в анфас; он, конечно, не художник, но Харука порой много болтает. Так что слова сами всплывают в голове — по щелчку; мысль снова маячит о соседе по комнате. Парень импульсивно смывает всё-что-можно-смыть под напором воды в раковине, пряди взъерошенно липнут ко лбу, но он игнорирует красоту и порядочность. Морозный ветер обдаёт контрастом после горячего душа — незакрытый балкон, топорщенный тюль, что взлетает. Моментальная оглядка — он не наблюдает соседа ни у зеркала, ни в кровати, и Рин рефлекторно хватает наготовленные у изголовья тёплые пледы, выбираясь на пожарище ночи. Необъятные очи звёзд проблесками окружают уютный городок, убаюкивают — впереди маячат погребённые под наледями скалы. — Почему не закрываешь балкон? — Рин сосредотачивает взгляд на полураздетом Харуке, пытаясь завернуть его, гусеницу, в шëлковые нити куколки, но тот безэмоционально перебивает: — Смотри. Из-за маркого светового загрязнения оползни причудливого цвета — зелёного, фиолетового, жёлтого — блекнут на горизонте. Точно разлитая кофейная гуща, сияние теснится за невысокими крышами и домами, за остриями и мачтами. Небесная смоль красится полярным граффити — оно переливается, будто драгоценный камень, разжигает пламя любопытства. Это то, что можно запечатлеть только глазами, отложить под меткой «драгоценное» в памяти. Север украшает ночь светодиодами, лентами — это напоминает необъятный океан, пропитанный разными оттенками акварели. — Всегда хотел увидеть. — Харука улыбается мечтательно; пар дыхания растворяется в наледи воздуха. Рин беззастенчиво обводит лицо в профиль — голубизна и глубина его взгляда затягивают, дурманят; мысли вновь преследуют натянутую шкуру образа. Но ведь он знает, признает себе — мечтает постоянно видеть столь редкую улыбку Харуки. Не на пьедестале, не на чемпионате с золотым подарком на шее — медалью; в обыденном, простом — в деталях. Харука, видимо, внимательно наблюдает не только за ледовыми монументальными силуэтами, за жемчужиной края — белизной на холме, за сиянием, что расписано букетом всевозможных цветов. Взгляд под редкими ресницами проскакивает незаметно по овеянному неприкосновенностью Рину — тот замечает, отворачиваясь. Но голова Нанасэ точно ненароком падает, покоится на напряжённом плече и теплом тешит кожу. — Останешься со мной? Подольше, — скупо разбрасывается он душевными обещаниями. — И дальше. — Ага, — после недолгого молчания Рин выплёвывает с притянутым энтузиазмом. — Только не смогу долго молчать. Полярная ночь пропитана холодами, мечтами — усыпанный потухшими стразами небосвод исчезает за натянутым полупрозрачным тюлем. Рассеянный свет люстры меркнет — щелчок — и Рин на ощупь ступает к кровати. Мягкие одеяла утягивают в объятия, и ночь благословляет, вот только после лëгкой дремоты долгожданный отдых напоминает стёб. — О чём? — неожиданный шёпот — вопрос — с противоположного края; Харука тоже не засыпает. — Забей. — ограничивает интерес Рин и сожалеет, быть может, однажды признает. — Спи уже, Хару. Вздох пропитывают невысказанные чувства — они кричат, разбивают витрину грудной клетки, — но он продолжает утаивать. Полярные ночи оттаивают, великолепие, сокрытое под небесными наморозями, пробуждается — северное сияние растекается по всем чертогам. Оно переливается выдержанными оттенками, сквозь полупрозрачный барьер тюля падая на четвероногий стол, на котором, гордо водрузившись, расцветает купленный тайно подарок — клематисы.

…определённо однажды признает — это свобода, о которой оба мечтают.