How do I say goodbye?

«Тот, кто мне дорог — всегда со мной рядом.

В голове, в мыслях, в глазах, в сердце»

— Мама, одуванчик вчера помог? — разрывая тишину комнаты, спрашивает тихий детский голосок, обладатель которого совсем недавно научился выговаривать букву р. Мой взгляд скользит к глазам, которые в этот момент внимательно изучают мое лицо. Такие до боли знакомые, родные. В этих голубых глазах я находила успокоение и любовь еще задолго до рождения Прим. Моего маленького ангела. Имя ей выбрала не я, а Пит. Когда малышку впервые дали мне в руки, муж предложил дать ей имя Примроуз, сказав, что так память о тех, кого мы любим всегда будет с нами. Я тогда молча кивнула, зная, что он прав. Дочка — моя детская копия, те же темные волосы, заплетенные в две косички, тот же нос и смуглая кожа, но голубые глаза ей достались от Пита. А еще она унаследовала его доброе сердце, о большем я и желать не смела. Она получилась идеальной, вобрав в себя лучшее от каждого из нас. В ней куча энергии и любознательности, из-за чего мы не всегда поспеваем за ней, поэтому Пит часто зовет ее мартышка. Пит… От воспоминании о муже на душе разливается приятное тепло. Нам уже давно не шестнадцать, но он продолжает смотреть на меня с тем же обожанием. Без него я не смогла бы выжить, это я поняла еще тогда, в пещере, когда его била лихорадка, а страшная рана на ноге готова была забрать его на тот свет. Он стал моим спасением, моим лучом света в кромешной темноте, в которой я была готова потонуть. Он нашел меня там, взял за руку, и мы вместе с ним шаг за шагом выбрались на свет, к нашему будущему. Отголоски охмора порой настигают его. В такие моменты он закрывает глаза и крепко сжимает спинку стула, стараясь сосредоточиться. У меня же свой способ борьбы с темной стороной мужа. Я тихо подхожу к нему, кладу свою руку поверх его, сжимающей деревянную спинку, и шепчу ему на ухо наши сокровенные слова, словно это молитва: — Будь со мной. На что всегда получаю его такое же тихое: — Всегда… Пит Мелларк — самое лучшее, что случалось в моей жизни. Однажды он сказал, что я — его подарок судьбы, но это не так, это он мой лучший подарок, который, как когда-то заметил Хеймитч, я никогда не заслуживала. На днях Прим исполнилось четыре. Мы отметили эту дату в маленьком семейном кругу, нас было всего четверо, чего, на мой взгляд, было вполне достаточно, ведь это были самые близкие люди, без которых меня бы здесь не было. Муж испек до безумия красивый и вкусный торт для своей маленькой мартышки, я приготовила праздничный ужин, а Хеймитч принес целую кучу подарков и сладостей. Последнего я многократно просила так не делать, чтобы не разбаловать дочь, на что получала неизменное: — Солнышко, не мешай мне радовать внучку, — ответ полный любви и ласки к нашей малютке. Мы давно привыкли, что Хеймитч называет Прим внучкой, а она его дедулей. Он, Прим и Пит — моя маленькая семья, страх потери которой преследует меня и по сей день. Моей мамы на празднике, конечно, не было, преклонный возраст не позволяет ей путешествовать из одного дистрикта в другой, хотя, даже когда позволял она все равно никогда не возвращалась в родные земли. Она не смогла оправиться от потерь, они сломали ее, сделав вечной рабыней работы, в которой она пыталась найти забвение. В последний наш визит я поняла, что ее конец близок, ее разум затуманился, а взгляд большую часть времени стал смотреть в пустоту, словно она была не здесь, а где-то очень далеко. Осознание пришло, когда мы приехали к маме с очередным визитом. Я отправила мужа с дочкой на прогулку, а сама осталась готовить обед. Он должен был быть вот-вот готов, поэтому я стала звать маму, но она не откликалась. Слух стал ее подводить, так что я пошла за ней лично. Почти дойдя до порога гостиной, где мама проводит все свое время, я услышала ее голос и остановилась. Было в нем что-то, что я не слышала уже очень много лет, со дня смерти папы, это был покой и умиротворение. — Прим… — имя дочки заставило меня удивиться, так как я была совершенно уверена, что они с Питом еще не успели вернуться, однако следующая реплика мамы расставила все по местам в моей голове: ее отчужденность, взгляд в пустоту. — Я так по тебе скучала, дочка. Ей стали видеться умершие. Еще какое-то время я постояла в своем укрытии, но, услышав имя папы, уже не выдержала и вернулась на кухню. Я была не в силах вырвать мать из мира фантазий, поскольку не была уверена, что хотела бы, чтобы это заканчивалось будь я на ее месте. Это стало ее утешением, в эти мгновения мама искренне улыбалась и будто молодела. Из этого транса ее порой выводил ласковый голос моей дочурки, но этого не хватало надолго, поскольку, хотя мама и любила мою дочку, свою она любила больше и желала ее снова видеть. — Мам? — ну вот, я опять ушла в свои мысли, что бывает со мной довольно часто, все родные уже привыкли к этому. — Да, милая, одуванчик мне вчера очень помог. — Мне он тоже помогает, я его крепко-крепко обнимаю и больше не страшно. Страх. Лютый, заставляющий стынуть кровь, всепоглощающий страх стал моим верным спутником с одиннадцати лет. Страх умереть с голоду после смерти отца, страх голодных игр, страх за маму и сестру, страх, что я потеряю Пита, страх заводить семью… Наверное, я толком не помню себя, когда этого чувства не было со мной, но я научилась с ним жить и подавлять. К сожалению, во сне страх берет свои бразды правления и я не в силах ему сопротивляться. Кошмары никогда не оставляют меня, они приходят бывает по три-четыре раза в месяц. Каждый раз я просыпаюсь в холодном поту от того, что меня крепко обнимают сильные руки Пита, и он нашептывает мне слова утешения, нежно разглаживая спутавшиеся локоны волос. Если бы не муж, мой мальчик с хлебом, я бы давно сошла с ума, но он всегда рядом, всегда готов вытянуть из страшных снов.

***

Накануне кошмары посетили меня вновь, но в этот раз ужаснее предыдущих, не думала, что такое вообще возможно. Это была вереница ужасов. Душераздирающие крики Финника, чье тело живьем разрывали отродья, жестокие избиения Цинны, папа, на которого обрушивается шахта, отродья с глазами трибутов, кровь Руты, бездыханное тело Мадж, безгласый Дарий и рыжеволосая девушка, умирающие на страшных пытках, обезумевший глаза Пита, сжимающего мое горло, те самые парашюты и предсмертный взгляд моей сестренки… Всему этому не было концы и края, а страшнее всего, что это не злая игра фантазии, а реальность, которую мне когда-то пришлось пережить. Я не могла выносить эту пытку, которую было невозможно прервать, поэтому в отчаянии я опустилась на пол, зажмурила глаза и закрыла уши. Когда звуки стихли я открыла глаза и огляделась, подметив, что место моих страданий изменилось и оно было мне хорошо знакомо. Площади, где ежегодно проходила жатва. Я оглядываюсь и понимаю, что стою не в привычном месте, отведенном детям и подросткам. Я стою среди взрослых, среди родителей. Поднимаю голову и вижу Эффи Бряк, которая ни капли не изменилась и выглядит точно так же, как и на жатве в год 74-ых голодных игр. Безумное чувство дежавю накрывает меня с головой. Слащавый голос, к которому я давно привыкла, произнес: — Дамы вперед, — рука опускается в гору бумажек и вытягивает оттуда одну единственную. Женщина раскрывает ее и громко произносит смертный приговор одному из присутствующих. — Примроуз Мелларк! Удар, еще один и сердце перестает биться… Звон в ушах, дышать нечем. Будто со стороны, вижу, как я, рыдая и вырываясь из рук миротворцев, ору, что я доброволец и пойду вместо своей малышки, но мне говорят, что так нельзя, ведь я давно вышла из нужного возраста. Вижу, как из толпы выходит моя дочка, ростом она еле достает до моего пупка. Ее косички, которые я каждое утро тщательно заплетаю, болтаются из стороны в сторону от шагов, приближающих ее к сцене. Последнее, что я замечаю — полы рубашки выбились сзади, словно утиный хвостик… Наконец Питу удается вырвать меня из лап кошмара. Я просыпаюсь со слезами, которые не в силах сдержать, и криком ужаса на устах. Кажется, я прокричала «нет!» или «Прим!», не помню. Помню только, как Пит утешал меня, пытаясь унять дрожь в моем теле, и как открылась дверь в нашу спальню. На пороге стояла Прим с заспанными глазами в своей ночной рубашечке. Обычно мои кошмары оставались от нее в секрете, поскольку я не кричала, а спит она очень крепко, но этот день стал исключением. Я всегда старалась быть сильной в глазах дочери, никогда не давала слабину, боясь увидеть в ее взгляде тревогу или страх за меня. Не хотела, чтобы ей пришлось, как и мне, повзрослеть раньше времени. Но, когда я посмотрела своими глазами, полными животного страха и слез, в ее, детские невинные, то не увидела ни страха, ни тревоги. Мне показалась, что на меня смотрит не моя четырехлетняя крошка, а кто-то с очень мудрым и ясным взглядом, будто она и без слов все понимает, будто и так все знает. Я уже видела похожий взгляд когда-то. Так на меня смотрела моя сестра, когда я делилась с ней своими переживаниями. Пит уже начал убеждать Прим, что все в порядке, ей не стоит переживать за маму, как вдруг она подходит к кровати с моей стороны и протягивает мне то, что все это время сжимала в руках. Это была плюшевая игрушка рыжего кота, который до боли напоминал мне Лютика, что умер за год до рождения Прим. Подарок Прим на три года. Тогда Пит отвел ее в детский магазин и сказал, что она может выбрать любую игрушку, которую пожелает. Девочка проигнорировала новомодных кукол, роботов и прочих, а сразу выцепила взглядом этого кота и пальчиком показала на него. Она нарекла его одуванчик и с того дня не разлучалась с ним, как когда-то ее тетя со своим котом. И день и ночь одуванчик был с ней, она играла, ела и засыпала только с ним. И вот она протягивает его мне своими маленькими ручками. Она отдает мне самое ценное, что у нее есть. — Держи, он помогает, когда мне снятся кошмары. Я беру в руки кота и бормочу «спасибо», все еще пребывая в шоке, а Пит берет дочурку на руки и уводит обратно укладывать спать. Я остаюсь ждать его, сжимая в руках игрушку рыжего кота с зелеными глазами. Когда Пит вернулся, я еще долго не могла уснуть, но усталость все же взяла свое и в объятиях любимого мужа, обнимая плюшевую игрушку, мне удалось уснуть. В ту ночь кошмаров действительно больше не было, ведь на страже моего сна теперь, помимо мужа, стояла моя дочка.

***

Глажу темную макушку шелковистых волос, надежнее укрываю Прим, не забывая про кота, и говорю: — А теперь одуванчик сново будет охранять твой сон, так что закрывай глазки, пора спать. — Ты мне споешь? С рождением дочки я сново начала петь, сначала тихо над люлькой, будто боясь, что меня застанут за этим занятием, а потом, увидев улыбку, расцветающую на губах Пита, я перестала стесняться. — Конечно, милая, — с этими словами голубые глаза закрываются, а с моего языка срываются слова, которые когда-то давным-давно напевал мне мой отец: Глазки устали. Ты их закрой. Буду хранить я твой покой. Все беды и боли ночь унесет. Растает туман, когда солнце взойдет. Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух. Мой голос становится едва слышным: Пусть снятся тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они. Еще несколько минут я сижу в тишине, слушая размеренное дыхание Прим. В голове звучит далекий голос Боггса: — Я хочу, чтобы ты прожила долгую жизнь. — Почему? Вы мне ничем не обязаны. — Потому что ты это заслужила. Его желание исполнилось, у меня есть дом, семья, но разве другие этого не заслужили? Почему я заслужила вырасти и обзавестись семьей, а Прим нет? Почему я заслужила видеть, как растет мой ребенок, а Финник нет? Почему я заслужила видеть падение Капитолия, а Цинна нет? Почему я нашла свою любовь и заслужила счастье с ним, а Мадж нет? Почему я выжила в голодных играх, а маленькая Рута нет? Почему, в конце концов, в будущем я увижу и познакомлюсь со своими внуками, а мой отец нет? Прим, Финник, Цинна, Мадж, Рута, Боггс и еще множество других умерли из-за меня, это моя вина, их смерти на моих плечах. Почему жизнь так несправедлива? Почему я заслужила, а они нет?

***

— Уснула? — спрашивает Пит, когда я захожу в нашу спальню. Я киваю. Не знаю, как ему это каждый раз удается, но муж всегда читает меня, как открытую книгу. Вот и сейчас он с порога увидел на моем лице грусть, тревогу и всепоглощающую вину. Ему не нужно задавать вопросы, он и так все знает. За годы нашего брака мы изучили не только привычки друг друга, но и травмы, оставленные голодными играми и революцией. Пит, как никто другой знает, что мне нужно в такие моменты, поэтому он раскрывает руки и тихо произносит: — Иди ко мне. Больше мне ничего не надо, я тут же оказываюсь в его объятиях, обвиваю его шею руками и утыкаюсь носом в сильную грудь, он же прижимает меня к себе сильнее, обнимая за талию, и кладет подбородок на мою макушку. Интересно все-таки получилось, всю жизнь я старалась быть сильной, не показывать свои слабости лишь для того, чтобы однажды найти того, перед кем можно быть слабой. Того, в ком всегда можно найти защиту, опору и поддержку. Все это мне способен дать только Пит. — Пит… — Да? — Почему мы? — муж слегка отстраняется, чтобы взглянуть на меня, в его взгляде я вижу немой вопрос и продолжаю, — Почему мы выжили? Почему мы получили нашу счастливую жизнь, а другие нет? Почему я осталась жить, а они…они умерли, Пит, они умерли из-за меня, если бы не я… — предательский слезы покатились по щекам. Последние несколько лет я не поднимала эту тему, но все накопилось: муки совести, чувство вины. Мой психолог называет это синдромом выжившего, а я просто проклятием. Меня будто кто-то проклял, люди вокруг меня гибнут, а ничего не могу с этим сделать. Внутри меня словно прорвало плотину, хотя я очень старалась сдерживаться. — Если бы не я, они бы все были живы… Я проклята, Пит, люди вокруг меня теряют свои жизни и я тому виной. Я так боюсь…я так боюсь, что однажды потеряю тебя и Прим… Пит дает мне время выговориться, зная, что я нуждаюсь в этом. И вот, когда поток слов из моего рта прекращается, я чувствую на своем подбородке родную руку, а в нос ударяет запах свежего хлеба, ставший моим любимым. Муж заставляет меня поднять голову и посмотреть своими глазами, цвета летнего дождя и пасмурного неба, в его, цвета самого прекрасного неба. — Я здесь, Китнисс, всегда был, есть и буду. Как и наша дочка. Это никогда не изменится. Я дал тебе обещание еще до нашей свадьбы, помнишь? «Всегда», это значит, что я никуда от тебя не денусь и всегда буду рядом. Даже если тебя раздражают мои вечно испачканные в краске руки или не выкинутый мусор. Ты в ловушке, миссис Мелларк, поскольку никогда от меня не отделаешься. Меня всегда поражал талант Пита находить нужные слова, у меня никогда это не получалось, а он делал это так же мастерски, как и свои картины и торты. Легкая улыбка тронула мои губы, а мой мальчик с хлебом продолжил чуть тише: — А другие… Китнисс, ты понимала на какие риски идешь, становясь лицом революции, становясь сойкой-пересмешницей? — Да, — это действительно так, давая свое согласие, я прекрасно понимала, что могу умереть. Наверное, я даже была уверена в том, что умру. — Все остальные тоже знали, чего им может стоить свобода. Они пошли за тобой, потому что были готовы бороться с тобой плечом к плечу. Китнисс, их жертвы были не напрасны, и знаешь почему? Потому что сын Финника, наша дочь и множество других детей могут наслаждаться жизнью, им не известен страх миротворцев или того, что их имена могут выпасть на жатве. Они живут в мире благодаря тебе, благодаря всем восставшим, которые не побоялись дать отпор Капитолию. Я не знаю, почему именно мы выжили, но я знаю наверняка, что все наши друзья не хотели бы, чтобы ты страдала всю оставшуюся жизнь. Они бы хотели, чтобы ты жила в мире, который сама же и построила, они бы ни о чем не жалели. — Ты действительно так думаешь? — Да, родная. Сомнения в моей голове все равно остались, но поддержка мужа смогла хоть немного облегчить груз на моих плечах и душе. Я устроилась на нашей большой кровати и руки Пита тут же заключили меня в объятия. Неважно сколько времени прошло, мы всегда спим так. Даже во сне муж охраняет меня. Когда глаза начали слипаться, я пробормотала в пустоту, неуверенная, что Пит еще не спит: — Я бы так хотела с ними попрощаться… Это было последнее, что я запомнила перед тем, как провалиться в царство Морфея.

***

Мое любимое место в доме — веранда. С нее открывается чудесный вид на наш садик, за которым мы с Питом тщательно ухаживаем уже многие годы. Все началось с тех роз, давших имя моей сестренке и дочери, Пит появился с ними у меня на пороге, предложив их посадить вместе. Сначала они вызывали приступ боли, гнева и отчаяния, но потом я нашла в них нечто светлое, и мы все же их посадили. После нашей свадьбы в саду поселилось еще несколько видов цветов. В сезон, как сейчас, они цветут всеми цветами радуги. Это неописуемая красота, испортить которую все время норовят гуси Хеймитча, что часто сбегают от своего непутевого хозяина. Свое свободное время я провожу именно тут. Когда я пропадаю на веранде подолгу, Пит приносит чай и мои любимые сырные булочки, и мы вместе наслаждаемся видом. Вот и сейчас я оказалась тут. Я подставляю лицо под солнечные лучи, которые приятно греют кожу, вдыхаю цветочный аромат и прикрываю глаза. Это раннее утро. Раньше я любила это время за то, что животные еще не до конца успевают отойти ото сна и становятся легкой добычей. Чем раньше я выходила на охоту, тем плотнее была набита моя сумка на обратном пути. А сейчас я люблю это время за то, что Пит, не привыкший с раннего детства просыпаться с восходом солнца, еще крепко спит, как и Прим. Она многие привычки унаследовала от отца, даже спит в такой же позе. В эти минуты никто не мешает мне любоваться своим возлюбленным, мне нравится слушать его размеренное дыхание, чувствовать его руки на своей талии. Я знаю каждую черточку его лица наизусть, но все равно каждый раз занимаюсь подглядыванием. Меня никогда не хватает надолго, поэтому спустя десять минут своих гляделок, я прижимаюсь губами к его, теплым, слегка приоткрытым, тем самым начиная новый день. Наш утренний поцелуй стал своеобразным ритуалом, после которого Пит обязательно просыпается с улыбкой на губах. Мне кажется, нет слов, что смогли бы точно описать мои чувства к мужу, ведь они намного глубже и интимнее, чем простая «любовь». Из моих размышлений меня вытягивает протяжное мяу. Я распахиваю глаза и вижу у своих ног кота, которого узнаю из миллионов. Потрепанный, рыжий и вечно скалящийся на меня. Кличка слетела с языка быстрее, чем пришло осознание происходящего. — Лютик! Кот сидит совсем рядом у моих ног, как бывало в последние месяцы его жизни. Кошачий взгляд устремлен на меня, но без привычного презрения. Еще пара секунд гляделок и Лютик сново мяукает. Я уже тянусь к нему рукой, чтобы почесать за ушком, как вдруг он поворачивает голову в сторону леса, навострив уши, будто что-то услышав. В следующую секунду я уже вижу, как Лютик убегает в лесную чашу. Он часто уходил и всегда возвращался, поэтому не стоит за него переживать, но что-то внутри меня не позволяет остаться на нагретом месте, поэтому через секунду я уже мчусь туда, где секунду назад скрылся кот. Трава приятно щекочет лодыжки, только теперь я обращаю внимание на свой наряд. Это легкое летнее платье зеленого цвета, ничего особенного, но моя четырехлетняя дочурка его обожает и каждый раз, когда видят меня в нем, упрашивает отдать его ей. Я обещала, что сделаю это, когда ты подрастет. Конечно, это не самая подходящая одежда для пробежки в лесу, но меня это не беспокоит, это моя территория, среди деревьев, в окружении диких зверей, я всегда чувствовала свободу и легкость. Ветер треплет волосы, а энергии только прибавляется, а не наоборот. Словно мне сново шестнадцать и мы с Гейлом пытаемся загнать зверька в ловушку. — А ну стой облезлое чудовище! Нужно было тебя тогда утопить! — изредка бросаю я вслед Лютику. Моя погоня продолжалась около десяти минут, но я ни капли не устала. И вот я вижу этого рыжего засранца и готова взорваться на него гневной тирадой, но мне не дают этого сделать. Кто-то поднимает кота с земли на руки и нежно произносит: — Вот ты где, я тебя обыскалась, Лютик. Девушка неотрывно смотрит на кота, наглаживая его шерстку, и улыбается, а я чувствую, что земля уходит из-под ног. Услышав голос, я не хотела верить, но вот я поднимаю взгляд и вижу ее. Она ни капли не изменилась, та же коса, тот же голос, даже внешне тот же возраст, словно не было этих долгих лет разлуки. Только одежда другая, не врачебная форма, в которой я ее видела в последний раз, а мое розовое платье, которое я носила в ее возрасте, а потом отдала ей. Она с ним не расставалась, носила с бережностью и только по особым случаям. Горло пересохло, в глазах уже намечаются слезы, руки дрожат, а ноги сами несут меня к той, которую я потеряла много лет назад, которую не смогла уберечь. Я не верю своим глазам, боюсь, что если подойду еще ближе, она просто исчезнет или загорится. Но вот остаются жалких три шага разделяющих нас и ничего не происходит, она все еще тут, ласкает своего любимого питомца. Поднимает голову, только когда я подхожу к ней на расстояние вытянутой руки. Поэтому из нее никогда бы не вышел охотник, она всегда в последний момент замечала, что к ней кто-то крадется. Наши глаза встречаются, я ощущаю соленую дорожку стекающую по моим щекам и издалека слышу свой хриплый и надломленный голос: — Прим… Последнее, что я вижу, это ее удивленные глаза и губы, произносящие мое имя, как в тот самый день перед тем, как нас разлучили. Больше я ничего не вижу, потому что слезы застилают глаза, а Прим, чуть ли не бросая кота на землю, преодолевает оставшееся расстояние в один шаг и мертвой хваткой сцепляет руки вокруг моей талии. Я дрожащими руками обнимаю ее в ответ, погружаясь пальцами в ее светлые локоны. Мы обе плачем, наши тела сотрясаются, но ни одна из нас не собирается отпускать вторую. Не знаю, сколько проходит времени, по ощущениям вечность, прежде чем я сумела отстраниться на несколько сантиметров, чтобы взять лицо сестренки в свои руки и заглянуть в родное лицо, на котором расцветает теплая улыбка, наверное на моем такая же. — Как же я скучала по тебе, утенок… — я шмыгаю носом, совсем как маленькая, а Прим вглядывается в мое лицо, будто видит впервые. — Ты выросла такой красивой, — она дарит мне свою самую теплую улыбку, а слезы из моих глаз начинают течь с новой силой от осознания, что мне никогда не суждено увидеть сестру повзрослевшей. — Я не смогла тебя сберечь, я должна была тебя защищать, я же старшая… Я не справилась, не спасла тебя… — слезы и чувство вины душат меня, но вот Прим протягивает руки к моему лицу, стирает слезы и качает головой. — Китнисс, ты ничего не могла сделать, тут нет твоей вины. Ты со всем справилась, ты остановила Капитолий, покончила со Сноу, ты всю жизнь защищала меня, в том что случилось виновата только война, больше никто. Ты спасла меня еще тогда, на моей жатве, помнишь? Ты лучшая старшая сестра, о какой можно было мечтать. — Тебе наверное было так страшно, ты была такой маленькой, ты не заслужила этого… — Ох, Китнисс, — голос полный мудрости не по годам. — Все уже случилось, нельзя винить себя в том, что было тебе неподвластно. Мы обе знаем, что случись это вновь, ничего бы не изменилось, я все равно была бы там. Твоя задача была свергнуть Капитолий, а моя — спасать жизни, что я и делала до самого конца. И нет, мне было совсем не страшно, я знала, что иду на риск, но все равно пошла. Знаешь, почему? — я отрицательно качаю головой. — Потому что ты моя сестра, ты всегда была моим примером для подражания. Ты стала добровольцем вместо меня, хотя знала, что можешь умереть. Ты не боялась, вот и со мной так же. Мне не могло быть страшно, ведь я равнялась на своего героя. Ты мой герой, Китнисс, всегда была, есть и будешь. Я сново заключаю Прим в самые крепкие объятья и чувствую облегчение.

***

Еще какое-то время мы так стоим, прежде чем Прим разрывает объятия, но тут же спешит взять мою руку и сплести наши пальцы. Она тянет меня за собой и начинает вести куда-то, мне все равно куда, главное — она рядом. Лютик, как верный телохранитель, увязался за нами. — Она так похожа на тебя, — нарушает тишину сестренка, — вот только глаза Пита. На губах появляется теплая улыбка, когда я вспоминаю личико дочери. — Ты ее видела? — Да, мы все отсюда видим. — Мы? — эта реплика остается без ответа, Прим продолжает вести меня в только ей известном направлении. — Она и на тебя похожа. Даже своего Лютика нашла и назвала его Одуванчиком. — Его, я надеюсь, ты не грозилась утопить, — весело отмечает Прим и мы обе заливаемся смехом. — Я всегда знала, что ты будешь замечательной мамой, — слышу я, когда мы перестаем хохотать. — Правда? Откуда? — Ты была ею для меня, — просто отвечает сестра, словно это всем известная истина.

***

Мы проходим еще несколько деревьев, как вдруг Прим останавливается, отпускает мою руку и, прислоняя руки к губам, громко издает простую мелодию, которая мне хорошо известна. Мелодия Руты… Пересмешницы, совсем как на арене, подхватывают ее и разносят по лесу. Я слышу шелест, хруст листьев и чувствую, как кто-то наблюдает за нами сверху. Я знала, кого увижу, но это не отменяет трепета от встречи с моей маленькой напарницей. Поднимаю голову и действительно вижу Руту. Она сидит на одной из веток и качает ногами. Увидев меня, она лучезарно улыбается и машет мне, я улыбаюсь и машу в ответ. Она выглядит действительно счастливой, наверное наслаждается свободой от жестоких правил родного дистрикта. Мы с Прим подходим ближе к дереву и я слышу голос Руты: — Ты сдержала свое обещание, Китнисс, спасибо за это, — она прислоняет к губам три пальца и показывает мой знак, я отвечаю ей тем же, после чего она встает и, прыгая с дерева на дерево, скрывается в лесу, а мы с Прим продолжаем наш путь.

***

Мысль, что Рута нашла покой и уютное для себя место грела меня изнутри. У этой девочки была слишком короткая жизнь, надеюсь, что здесь, где бы не было это «здесь», ей хорошо и всегда хватает еды. Рута покоряет вершины деревьев, интересно, чем занимаются остальные. Все ли нашли дело по душе? Есть ли здесь вообще кто-нибудь кроме Руты, Прим и Лютика? Есть ли здесь развлечения? Как вообще здесь все устроено? Прим будто прочитала мои мысли и заговорила: — Здесь весело, все занимаются своими любимыми делами. Погода всегда солнечная, всегда весна — рассвет жизни. Хотя, я скучаю по зиме… Помню, как весело нам было играть в снежки и лепить снеговиков… — вздох, служащий мне доказательством, что не я одна тоскую по прошлому. Я притягиваю сестру ближе и приобнимаю за плечи, чтобы она знала, что я разделяю ее чувства. — Рута любит прыгать по деревьям, мы с ней, кстати, подружились. Ты была права, у нас с ней много общего. Она даже пыталась научить меня карабкаться по деревьям, но я поднялась на полтора метра и свалилась. — я уже хотела было спросить не было ли больно, не поранилась ли она, но Прим меня опередила. — Не волнуйся, здесь нет боли, нет болезней, невозможно даже пораниться, поэтому и лечить мне здесь некого. Разве что от скуки и тоски по дому. — тихо добавляет светловолосая. — Чем ты тогда здесь занимаешься? — Играю с Лютиком, ухаживаю за Леди, она тоже тут, представляешь? Делаю сыр, есть еще пора занятий, но о них ты узнаешь позже. Еще, по вечерам, Люси часто устраивает концерты, все танцуют, поют, это очень весело. — Я не стала спрашивать, кто такая Люси, наверное, еще одна жертва тирании Сноу. Я улыбаюсь, Прим говорит с таким энтузиазмом и радостью. Она так мало видела праздников и поводов для веселья при жизни. А тут, по ее словам, они чуть ли не каждый вечер. Может это действительно рай? Но что тут делаю я? Может я умерла во сне?

***

Мы давно покинули лес и бродим по смутно знакомым мне местам, но я все не могу понять, откуда их знаю. Благодаря охоте с малых лет, у меня хорошо развиты все органы чувств, поэтому еще до того, как на горизонте появляются верхушки крыш, я слышу гул голосов впереди, по всей видимости это какое-то поселение. Прим не торопится вести меня туда, вместо этого мы резко сворачиваем влево. Я смотрю на сестру и хочу спросить куда мы идем, но молчу. Неважно, она знает куда идти, я ей доверяю. По пути мы болтаем о разных мелочах, утенок допрашивает меня про маму, мою дочку, она не забывает поинтересоваться о Пите, говорит, что всегда знала, что я буду с ним, а не с Гейлом. — Ты никогда не смотрела на Гейла и не говорила о нем так, как о Пите. — так звучал ее ответ на мой вопрос «откуда?» Неожиданно я понимаю, куда привела меня сестренка. Мы оказались перед озером. Тем самым, где отец учил меня плавать, где я находила умиротворение после его смерти. Интересно, почему мы пришли именно сюда? Ответ раздается за моей спиной. — Хочешь сахару, Китнисс? — совсем как в нашу первую встречу. Даже тон тот же, как будто мы знакомы вечность, хотя, теперь это можно считать правдой. Конечно, только один человек мог проводить у воды целые сутки. Как я сразу не догадалась? Я оборачиваюсь и вижу его. Такой же красивый, молодой, полный сил, любимец Панема. Загорелая кожа, белоснежная улыбка во все 32 зуба и необычайной красоты пронзительные бирюзовые глаза, в цвет его любимых волн. С бронзовых волос капает вода, из одежды только что-то наподобие плавок, они тоже мокрые, видимо пару минут назад вышел из воды. — Финник! — и вот я уже чуть ли не вишу на шее парня, мне совсем плевать на то, что он мокрый, главное — стоит передо мной целый и невредимый. Сильные руки обвивают меня в ответ, мы стоим в тишине несколько мгновений, которые прерываются моими всхлипами. Думала, что сдержусь, но не смогла. В голове снова и снова раздавался душераздирающий предсмертный крик парня, перед глазами чудища, разрывающие его плоть, а после взрыв. Финник сразу почувствовал содрогания моего тела в своих руках, но не отпускал. Нежно гладил по спине, давая насладиться моментом. Я держала его мертвой хваткой, не отстраняясь ни на миллиметр, все боясь, что он может исчезнуть в любую секунду. Передо мной и вправду стоял Финник Одэйр, человек, ставший мне намного больше, чем просто другом, я правда считала и считаю его своим братом. Лишь он один мог понять меня в тринадцатом дистрикте, он знал как мне тяжело. Мы были друг для друга поддержкой и опорой, не давая сойти с ума в неизвестности, что с нашими близкими. Он был первым, кто узнал о моих чувствах к Питу, даже раньше меня, настолько хорошо он понимал меня. Я всегда с теплотой вспоминала те редкие моменты веселья, которые случались между нами: как он сделал петлю на тренировке, чтобы развеселить меня, как мы дразнили друг друга, как пугали Пита, измазав лица. Это были те мгновения, где мы были самими собой, детьми, которым пришлось слишком рано повзрослеть. — Мне так жаль, Финник… Ты должен был тогда остаться в дистрикте, я должна была полезть за тобой… Я просто стояла и смотрела, как они тебя… Прости… — Нет, Китнисс, тебе не за что извиняться. Я всю свою жизнь был готов к такому исходу, такова участь победителя. Я ни капли не жалею, что ступил на эту дорожку, ведь в конечном итоге мы победили. — Но ты не смог вернуться к Энни… А ваш сын, боже, Финник, как же он на тебя похож… — это была чистейшая правда, мальчик был копией отца, даже повадки те же, лишь цвет волос ему достался от матери. — Да, но мы оба знали, что это было правильное решение. Наша победа подарила людям свободу, больше нет угнетения, неоправданной жестокости, а мой сын не знает, что такое голодные игры. И если для нашей победы, нужна была моя смерть… я бы пошел на это еще раз. — я ничего не могла сказать, ведь на его месте наверняка думала бы так же. Все-таки мы с ним во многом похожи. — И, Китнисс, — продолжил Финник — не кори себя, в этом нет твоей вины. Ты сделала все, что было в твоих силах, и даже больше. Благодаря тебе мой сын и Энни живут, не боясь завтрашнего дня, за это я благодарен именно тебе. Конечно, я скучаю по ним, глупо это отрицать, но однажды, когда придет время, мы с ними воссоединимся. А пока, я просто счастлив видеть их живыми и здоровыми, мне этого хватает. Наконец-то я отстраняюсь и заглядываю в его глаза. В них столько любви и нежности к жене, сыну, возможно, даже ко мне. И я убеждаюсь в правдивости его слов.

***

— Так вот, какие ванны у вас в дистрикте, — шутливо подмечает парень, напоминая мне о моем ответе на его вопрос на арене «где я так научилась плавать». Губы трогает улыбка, вот он, такой же игривый и притягательный, каким я его помнила. — А я смотрю, ты даже тут не упускаешь возможности пощеголять с голым торсом, — поддразниваю его в ответ. — Конечно, нельзя лишать людей такого удовольствия, — тут мы все заливаемся смехом. Мы шагаем вдоль озера и я рассказываю Финнику все, что знаю об Энни и его сыне. Ему уже почти девятнадцать, он окреп и возмужал. Мы часто видимся с ними. Обычно мы с семьей приезжаем в четвертый дистрикт, но иногда парень приезжает к нам погостить, особенно часто он это делал в более юном возрасте, до рождения Прим. Он зовет нас тетя Китнисс и дядя Пит. Все мы давно стали одной семьей, ужасы войны сплачивают людей. — Первый человек в семье Одэйров, который умеет не только владеть трезубцем, но и хорошо стреляет из лука и даже хлеб умеет печь! Такой способный, он не пропадет, — с отцовской гордостью говорит Финник. Действительно, парень очень талантлив и любит учиться новому. В свой первый визит к нам, ему тогда было двенадцать лет, он напросился со мной на охоту и внимательно следил за всеми моими действиями, прислушиваясь к моим наставлениям по охоте. На следующий день он робко подошел ко мне и попросил научить стрелять из лука. Я не могла отказать, не ему, не маленькому Финнику. Поэтому в этот же день мы начали наши уроки. Было много проб и ошибок, но вскоре он стал делать успехи и у него стало неплохо получаться. Я вспоминала, как на тренировках перед бойней давала уроки по стрельбе Финнику, становилось тоскливо, я очень скучала. По вечерам я рассказывала мальчику истории про его отца, каким смелым и добрым человеком он был и какие подвиги совершил. Через несколько дней я узнала, что свободное от уроков стрельбы время, он проводил в компании моего мужа и учился у него печь хлеб и прочую выпечку. У него большое будущее, я не сомневаюсь. Неожиданно Прим оживилась, что-то вспомнив, и Финник сразу подхватил ее настроение. Сестра куда-то убежала. — Она сейчас вернется, хочет показать тебе, чему научилась, — объясняет друг в ответ на мою озадаченность. Прим возвращается с уменьшенной версией трезубца Финника. Она встает в нескольких метрах от нас и демонстрирует свои навыки владения оружием. Парень рядом со мной улыбается и довольно кивает в ответ на взгляды сестры. — Твоих рук дело? — Это была стоимость за уроки по дойке козы и изготовлению сыра. Не только моему сыну учиться чему-то новому у вашего семейства, миссис Мелларк. Прим выглядит счастливой, Финник довольным, все так… спокойно. Я вдохнула полной грудью, стараясь запечатлеть этот момент в памяти навсегда.

***

Через пару минут Прим возвращается к нам, вернув оружие на место. Она принимает похвалу от меня и своего учителя, а после берет меня за руку. — Нам пора, Китнисс, у нас не так много времени. Мне не хочется уходить, не хочется оставлять Финника, но тот понимающе кивает и обнимает меня, сказав напоследок: — Мы еще не прощаемся, сестренка. — и дарит мне теплую улыбку. От его обращения хочется снова разреветься, но в этот раз от радости. Он дал мне понять, что я для него так же важна, как и он для меня, он тоже считает меня частью своей семьи, мой брат… После этого мы покидаем его и идем в сторону той деревушки, что я приметила до встречи с парнем. Наконец мы доходим до нее, и это оказывается не маленькое поселение, а полноценная деревня с множеством жителей. Местность становится до жути знакомой и я задаю сестре вопрос: — Прим, где мы? — А ты еще не поняла? — я отрицательно качаю головой. — Китнисс, мы на Луговине. Место, что стало братской могилой для жителей дистрикта двенадцать в моей реальности, тут кипит жизнью. Я стала вглядываться в лица прохожих и поняла, что многих узнаю. Мужчина из обувной лавки, там женщина, торговавшая одеждой. Вот они погибшие жители моего дома. Мы доходим до центральной площади и Прим просит меня подождать тут, а сама скрывается в толпе. Я остаюсь послушно ждать и смотрю по сторонам. Неожиданно, вдалеке, у одного из домов вижу знакомые силуэты, они целуются. Боже! Так это же Дарий и Мадж! Никогда не могла подумать, что между ними может что-то быть, но я рада, что подруга нашла свое счастье, пусть даже после смерти. Помимо них я вижу свою рыжеволосую безгласую в объятиях своего возлюбленного, которого мы с Гейлом видели в тот день в лесу, они наконец-то воссоединились. Грустная улыбка трогает губы и на мое плечо опускается массивная мужская рука, от которой идет такой родной аромат свежего хлеба. Я уже хочу позвать мужа по имени, ведь это его запах, но тут обладатель руки утешительно говорит мне в ответ на мою тоску от увиденного: — Не грусти, Китнисс, тут они нашли покой и счастливы, — голос с отцовской теплотой. Он уже подбадривал меня перед моей первой игрой, говорил, что не даст Прим голодать. Я поворачиваю голову и вижу добрые голубые глаза, вокруг которых паутина морщинок. — Мистер Мелларк… — именно от отца мой муж унаследовал свои золотые руки и великодушное сердце. — Здравствуй, дорогая. Увидел тебя и не смог пройти мимо, не сказав пару слов. Вроде хочется сказать так много: о Пите, о Прим, о нас, но изо рта не вырывается ни звука. Единственное, что я смогла из себя выдавить было: — Пит в порядке, с ним все хорошо, — мужчина кивает и улыбается мне. — Я знаю, Китнисс, ты спасла моего мальчика от его тьмы, а он тебя от твоей. Я всегда считала пекаря мудрым человеком, читающим людей, как открытые книги, так оно и было. — Хотите я ему что-нибудь передам? — Нет, он и так знает, как сильно я им горжусь. Горжусь тем, каким человеком он стал, каким мужем и отцом, он все это знает, поверь мне. — небольшая пауза, после которой следует продолжение: — Спасибо тебе, милая, вот, что я хотел сказать. Спасибо, что не бросила его и подарила ему дочку. Все-таки чудесная она у вас получилась. Сколько в его голосе нежности и ласки… Как бы я хотела, чтобы Прим познакомилась со своим дедушкой, чтобы знала, как он ее любит. Я кладу свою руку поверх его, которая до сих пор покоится на моем плече, и киваю, закусив губу. Почему-то мне так сложно подобрать слова, но пекарь все понял. Через пять минут Прим возвращается и тянет меня в сторону домов, и я прощаюсь со своим тестем.

***

Мы забредаем в какой-то безлюдный переулок и я уже начинаю гадать, кто мог выбрать столь уединенное место для встречи. Из-за угла выходит мужчина в шикарном костюме ручной работы, он одет с иголочки, как и во все наши встречи. Мы идем навстречу друг другу и я первая заключаю его в объятья. Это был единственный человек, с которым я успела попрощаться, но в тот момент я думала, что это он меня больше не увидит, а не наоборот. Его жизнь жестоким образом забрали прямо на моих глазах. — Я так рада тебя видеть, Цинна, — шепчу ему в плечо, в то время как он проводит рукой по моим волосам. — Я тоже, девушка из огня. Ты ведь не думала, что я пропущу возможность встретиться с тобой? Мы отстраняемся друг от друга, и стилист, в силу своей профессии, оглядывает меня с ног до головы, видимо оценивая мой внешний вид. Спустя пару мгновений он улыбается и удовлетворенно кивает. — Чудесный наряд, он тебе очень идет. — Любимое платье моей дочери. — У нее определенно есть чувство вкуса, в отличие от ее матери. Не думай, что я забыл, какой ты бездарь в части моды, — я смеюсь, он абсолютно прав, это мы выяснили еще до тура победителей. Прим сново куда-то исчезла, значит так и надо. Из ее слов я уже поняла, что у меня ограниченное количество времени, поэтому стараюсь выжать из него по максимуму. Я уже хочу начать раскаиваться, может даже захочется пустить слезу, в который раз за день, но меня грубо прерывают. — Не смей плакать! — вместо слез из меня выходит смех, именно это я ему когда-то сказала перед бойней, он все помнит. — И извиняться не смей, уверен, я не первый, кто тебе это сегодня говорил, поэтому просто скажу, что я подписываюсь под всеми их словами. Ты не наш палач, Китнисс, ты наш спаситель, наша сойка-пересмешница, подарившая людям шанс на мирное будущее, — Цинна берет меня за руки и сжимает мои холодные ладони в своих теплых и мозолистых от многочисленных часов работы руках. — Знаешь, обе мои ставки оказались выигрышными. Я наблюдаю за тобой отсюда и по-прежнему ставлю на тебя и, представляешь, каждый день выигрываю. Я продолжаю верить в тебя, девушка в огне. Я смаргиваю непрошенные слезы, ведь обещала, что их не будет, и тихо произношу: — Спасибо за все… Тут возвращается моя сестренка и я понимаю, куда она исчезала. Она вернулась в новом платье красивого голубого цвета. Оно было таким же легким и воздушным, как и сама Прим. Оно отлично отображало ее личность, как когда-то платье сойки отображало мою. Оказывается, что девочка сама его сшила под руководством моего стилиста. Я не устаю удивляться, моя сестра способна на все, что мне никогда не удавалось.

***

В нашу последнюю точку назначения сестра вела меня особо нетерпеливо и торопливо. Это оказался небольшой, но уютный домик почти на окраине деревушки. Прим открыла дверь и зашла внутрь, а я застыла на пороге, боясь того, что может ждать меня внутри. На подкорке сознания я знала, кто ждет меня в этом охотничьем домике, однако разум отказывался в это верить, поэтому я просто застыла, как вкопанная. Сестра заметила мое замешательство и протянула руку, приглашая внутрь. Одна ее улыбка и я тут же вкладываю свою руку в ее и переступаю порог. Мы проходим в гостиную. Изнутри дом выглядит еще лучше, чем снаружи, видно, что хозяева держат все в чистоте и теплоте. Посреди гостиной стоит большое кресло, обтянутое натуральной кожей. Я сразу замечаю присутствие третьего человека в комнате, несложно было догадаться, что он сидит в этом самом кресле. — Мы пришли, — оповестила сестренка сидящего. Тот незамедлительно поднимается и оборачивается на нас. В последний раз, когда я видела этого человека, мне было одиннадцать лет, а Прим и вовсе семь. Именно он научил меня всему, что я знаю сама: охота, стрельба из лука, какие плоды съедобные, а какие нет, он пел мне песни, которые я сейчас пою своей дочке. В этот раз, я оказалась не столь проворной, ведь человек напротив опередил меня и заключил в наверное самые крепкие, теплые и родные объятья. Так я себя чувствовала только в его руках и руках мужа — защищено. Я уже не тридцатишестилетняя женщина, я сново одиннадцатилетняя Китнисс, которой ничего не страшно на этом свете, ведь рядом сново есть папа… Верно говорят, мы дети до тех пор, пока живы наши родители, а в моем случае пока был жив отец. Мое тело содрогается от всхлипов, мне не стыдно, я сново маленькая девочка, которая просто хочет поддержки и защиты папы, чтобы он просто сказал мне, что… — Все хорошо, зайчонок, ты со всем справилась, — услышав голос отца, который, к своему ужасу, я успела забыть, всхлипы стали громче, а хватка сильнее. Зайчонок… Именно так он меня называл. Говорил, что я такая же прыткая и ловкая, как эти зверьки. Кажется, что мир вокруг замер и остались лишь мы трое: отец и две его дочери. Папа отстраняется и заглядывает в мои глаза. К своему удивлению, я вижу на его щеках слезы, никогда в жизни не видела его плачущим. Я знаю, что это не показатель слабости, это возможность выпустить накопившиеся эмоции, а в нашем случае их было через край. Папа жадно рассматривает мое лицо, стараясь запомнить каждую черточку, впрочем, я делаю то же самое. Я уже успела забыть, какой он красивый, какие у него добрые глаза и звучный голос. Он положил руку мне на щеку, а я прильнула к ней сильнее и на секунду закрыла глаза. В голове промелькнула мысль: «не хочу уходить, хочу остаться здесь». Только когда я открыла глаза, поняла, что сказала это вслух, ведь отец по-доброму улыбнулся и отрицательно покачал головой. — Ты не можешь, дорогая. Да даже если бы и могла, то не осталась бы. Он прав, мы оба знаем, что я бы не смогла бросить Пита, Прим и Хеймитча там одних, я была нужна им, а они мне. Как бы сильно не было мое желание остаться среди мертвых, живые все еще нуждались во мне, а я в них, поэтому я лишь киваю в ответ отцу. Он оставляет на моей макушке отеческий поцелуй. Я часто вижу, как Пит так же целует нашу дочку. Теперь я понимаю, что это одно из самых сильных проявлений любви отца к дочери. — Как же я горжусь, тобой, зайчонок, ты даже представить себе не можешь. Ты справилась со всем, я бы не смог лучше. Боже, столько всего хочется тебе сказать… — я хочу попросить, чтобы он не сдерживался, поведал мне обо всем, что у него накопилось за эти года, сказал, что он думает о моей семье, о моем муже, да обо всем на свете, но мы оба прекрасно знаем, что на это нет времени. — Ты выросла прекрасной женщиной, у тебя чудесная семья и муж, который готов быть твоей защитой и опорой. Я не мог желать тебе лучшего. Мне бы так хотелось быть рядом с тобой, твоей сестрой и матерью… Я бы хотел держать тебя за руку, когда страшно, и проводить тебя под венец в красивом свадебном платье, но обстоятельства сложились иначе. Хочу, чтобы ты знала, зайчонок, что я всегда был, есть и буду рядом. Все, кто тебя любит, всегда с тобой, в твоем сердце, это никто и никогда не сможет у тебя отнять, помни об этом. Я притягиваю Прим, которая все это время стояла в стороне, к нам и мы все втроем обнимаемся. Никто не произносит ни слова вслух, но я знаю, что мы прощаемся. — У меня есть идея, пошли за мной, — неожиданно говорит отец, на его лице загадочная улыбка, он всегда так улыбался, когда мы с ним что-то затевали втайне от мамы. Я и Прим пошли за папой, он вывел нас из дома и мои глаза расширились. На пороге дома стояла целая толпа людей. Среди них были знакомые: Финник, Цинна, Рута, Мадж и другие, а были и незнакомые: десяток мужчин и женщин, особенно среди них выделялась юная девушка в цветастой юбке и гитарой наперевес. Видно слух о моем визите пронесся по деревне и всем захотелось посмотреть на легендарную сойку-пересмешницу, которая положила конец войне. — Хей, Люси, подыграй нам, пожалуйста, — обратился отец к девушке в цветастой юбке, которую я подметила. Это оказалась та самая Люси, о которой упоминала Прим. Она сразу поняла, о чем отец и, ловко перебирая аккорды, начала играть. Я узнала песню с первых нот, еще в детстве она впилась в мою память и все годы жила там. Мои глаза устремились к папе. — Давай твою любимую, пока мама не слышит, — заговорщицки сказал отец и я кивнула. Я начала первой, потом подхватил отец, а после все остальные. Мы поем песню висельника. Я пою и тут чувствую, как кто-то взял меня за правую руку, поворачиваю голову, а там стоит Финник. Мне кажется, я понимаю его идею, поэтому второй рукой хватаюсь за большую ладонь отца. Спустя минуту мы все стоим взявшись за руки, тем самым образовывая большой круг, в центре которого стоит и играет Люси. Это напомнило мне день интервью перед бойней, когда все трибуты сплотились против Капитолия. Думаю, у Финника были те же мысли. Мы продолжили петь. Я вглядываюсь в лицо каждого, кого потеряла за эти годы. Я чувствую, что время пришло, поэтому делаю глубокий вдох и закрываю глаза, не прекращая петь. На лице улыбка, ведь теперь я знаю, что однажды, когда придет время, я сново встречусь со всеми этими людьми, нужно только подождать. Вместо последних строк, я шепчу «до встречи» и проваливаюсь в пустоту.

***

Я медленно разлепляю глаза, в ушах все еще звучат отголоски песни. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где я. Рукой пытаюсь нащупать тело Пита, но вторая половина постели пуста. Я поднимаюсь и вижу его напротив кровати. По виду он уже давно не спит, даже успел принять душ. Это не похоже на него, обычно я просыпаюсь первая. — Уже почти десять утра, соня. Ухты, сегодня я спала намного дольше обычного, хотя совсем не жалею об этом. — Сегодня без кошмаров? — А? — смысл его слов не сразу доходит до меня, я все еще пребываю в легком трансе. — Ты улыбалась во сне, — отвечает муж и дарит мне свою улыбку. Он любит повторять, что ему хорошо, если хорошо мне. — Да, — дарю ему ответную улыбку, — сегодня без кошмаров. — Я рад. Пойду соберу Прим в садик, а ты сегодня можешь дольше поваляться в постели. Пит на скорую руку причесывается и я говорю ему на прощание: — Люблю тебя. — Всегда, — слышу я в ответ и вижу, как он исчезает из нашей спальни. Я падаю назад на подушки и задумываюсь. Что это вообще было? Игра воображения? Хороший сон после долгих кошмаров? Может плод моих фантазий? Подсознание подсовывает мне воспоминание из прошлого. Пит в тот вечер читал Прим какую-то книжку, а я наблюдала за ними исподтишка. — Считается, что коты являются проводниками в загробный мир. — Ухты, то есть Одуванчик может меня переместить туда? — Все может быть, мартышка. И мне, как и моей малышке, так захотелось поверить в то, что это правда. Может Лютик и в самом деле стал моим проводником?… Мне оставалось лишь гадать на этот счет. На душе после этого дня стало намного легче, будто я наконец-то смогла отпустить все свои терзания и тревоги, будто мне и вправду дали шанс попрощаться… Вечером этого же дня я узнала, что беременна.