This is how i disappear

«Однажды ты встретишь того, кто будет одержим тобой. Вероятно, он окажется тем еще чертом.»

***

Я Джерард Артур Уэй, но я отрекся от первого имени и фамилии. Отныне я Артур, и только он. В своём новом доме – монастыре, я занимаю должность диакона, помогаю священнику проводить богослужения. Здесь я восславляю Господа только три года. Когда-то давно моя жизнь была бессмысленным плаваньем по течению. Я жил в маленькой квартирке в Нью-Йорке, рисовал посредственные комиксы и употреблял наркотики. Я достиг такого социального дна, что от моего прикосновения люди пятились и кривили рожи. Я был полон дьявольской гнили. Все меня оставили, я был противен людям, только Господь от меня не отвернулся. В наркотическом бреду я шёл подальше от шумного города, от людей, которым я был не нужен. Мне было наплевать на то, что я умирал от жажды, усталости и голода. Я менял автобусы на поезда, закидываясь новыми дозами в вокзальных туалетах. Дальше я шёл, просто вперед, никуда не сворачивая. Меня манил голос ангела-хранителя и свет, который постоянно отдалялся от меня. Я шёл искупать грехи. И, когда мои силы были на пределе, я увидел маленькую деревянную церквушку. Отворив ворота, я почувствовал себя дома. Девственная чистота души. Я упал на порог и отключился. Так спокойно я спал только в руках матери, где-то глубоко в детстве. Это, впрочем, моё последнее хорошее воспоминание об этой женщине. Я не хочу ничего знать о ней, а она обо мне, у нас это взаимно. Как только я закончил школу, мои вещи были выставлены за порог и больше мы с ней не виделись. Я выживал в полном одиночестве, выброшенный, как ненужный котенок. Имени отца я даже не знаю, только его поганая фамилия в паспорте напоминает, что этот человек существует, или существовал. Ангел привёл меня, как оказалось, в мужской монастырь. Это именно то, что я искал всю свою жизнь. Вы меня не поймете, только там меня понимают. Господь и они спасли мою душу. Я им нужен, а они нужны мне. Они были со мной в период ломок и истерик, из меня слепили человека. Я готов пожертвовать собой ради тружеников, я благодарен, что Господь дал мне второй шанс на жизнь и на новую семью. Но служил здесь один человек, который мне не понравился с первого взгляда - Томас. Я знаю, что надо любить каждого, как Господь любит всех земных существ. Вопреки своему греху, я хочу быть честным с самим собой и с Богом. В этом человеке есть тьма, и мне бы не хотелось, чтобы она была в этих стенах. Томас, как и все, молится, постится перед праздниками, трудится во благо монастыря, но его характер портит всю идеальную картинку, которую он так старательно выстраивает. Он не скуп на слова, легко может нахамить людям старше и опытнее его, мне в особенности, часто опаздывает на службы. Для наглядности расскажу вам ситуацию с утра. На рассвете прозвенел колокол, все пошли на утреннюю службу, а после я застал интересный диалог Томаса и старшего священника. - Я не буду носить эти обноски! – крикнул Томас, поперёк словам священника, - и вообще, это плохо влияет на кожу! – а затем показательно погладил свою тыльную часть руки, дабы убедиться, что его кожа всё такая же гладкая. - Это не обсуждается, брат. Подрясник и ряса – обязательный элемент одежды, - строго сказал священник. Будто Томас не знает, что это символ отрешенности от мирской суеты: - Вне богослужения тебе нельзя надевать ризы. Парню просто хотелось внимания, потому что ещё вчера с одеждой не было никаких проблем. И с кожей тоже, по крайней мере, я был бы об этом в курсе. Его выходки часто выходили за рамки дозволенного, но сегодня он меня поразил. После ещё нескольких попыток доказать, что ему жизненно необходимо носить тяжелое сверкающее одеяние, Томас громко топнул ногой и вскрикнул: «Раз так, будь по-вашему, Батюшка». Он с гневом скинул с себя сверкающую ризу, не удивлюсь если он порвал её, и бедный портной опять будет её перешивать. Задрал вверх юбку подрясника и заправил её в пояс. Теперь мне и священнику показались прекрасные гениталии Томаса. Ведь, что и следовало ожидать, нижнее бельё он сегодня тоже не надел. Просто верх наглости! Хоть он никогда и не высказывал свою ненависть ко мне, но я чувствую, что он от меня хочет что-то, и хочет что-то нехорошее. Что касается его внешности, то он на зло отказывается растить бороду и волосы, его тело забито богохульными татуировками, буквально с ног до головы. Смотрит насквозь, будто сожрать хочет. Я даже понятия не имею, как и когда он тут оказался. Он может сутками разговаривать, но только диалог зацепится за его прошлое – перебрасывает тему и уходит от разговора. Я солгу, если скажу, что мне было не интересно, что он такое скрывает. Мне рассказал пожилой священник, что раньше он не был таким, но как появился здесь - никто не помнит, будто память стёрли. Как-то раз он на ночь пропал, а с утра вернулся и взгляд поменялся, но никто не видит в этом ничего необычного, кроме меня и его. До того, как он исчез, это был обычный мальчик, порой капризничал и, в силу возраста, бунтовал. Эти черты в нём до сих пор есть, но они скрыты за пеленой тьмы. Ему всего двадцать три, как и мне, когда я приполз сюда, моля на коленях пустить внутрь. Я достаточно давно за ним наблюдаю. Начал я подозревать его в неверии, когда перестал заботиться только о себе, мои ломки прекратились, а сердце обволокла бесконечная любовь ко всем земным существам. Ко всем, кроме Томаса, он невыносим. Мне кажется, что он не отдан вере полностью, что что-то скрывает. Может он шпион из внешнего мира, или преступник, который прячется от правосудия? А как иначе объяснить его татуировки? Они же только у бандитов бывают. Но не из добрых помыслов он здесь, не ради Христа, спасителя нашего. Со временем он начал пакостить больше, все священники оправдывают его, ссылаясь на возраст. Ему же не шестнадцать! А двадцать три, твою мать! Прости Господи, меня за мои слова и избавь от лукавого. А ведь Томас тоже может разбрасываться нецензурной бранью. С каждым, подаренным Богом, днём он становился жестче, яростнее, похотливее. Но у Томаса хорошо работает язык, поэтому никто не обращает внимания. Он всем лживо улыбается, а кому не понравится лесть? Всем, кроме меня. Его улыбка, похожа на оскал волка перед нападением, но его роль здесь – только прятаться за шкурой овцы, а внутри хранить силы для охоты за жертвами. Я часто думал над этим, пока заботился об святых овечках, которые обеспечивают нас теплой одеждой. Мне нравится ухаживать за животными, кормить и поить их, гладить по мягкой шерсти и смотреть в их глубокие понимающие глаза. И я бы не смог всего этого делать, если бы мы их безжалостно убивали, а потом причмокивая, оставляя кусочек капусты на усах, ели. Сегодня мои размышления свернули на кривую дорожку. Мне стало интересно какая на мне шкура, если с Томасом я разобрался, то надо понять, кто я в его злых намерениях. Нет, на мне нет ничьей шкуры, в этом я уверен. И хищником меня на назовёшь. Я очень добрый и незлопамятный человек, не могу представить, чтобы я хотя бы муху обидел. Так что, если можно так выразиться, в моих отношениях с Томасом я – добыча. Доказательство тому - нелепые прикосновения в те места, которых не стоит касаться, противные слова, которых не стоит говорить. Я чувствую себя заблудшей овечкой, которая предчувствует свою близкую гибель, но ничего не может с этим сделать, поэтому просто бегает из стороны в сторону, медленно сходя с ума. Я слышу рядом чьи-то шаги, и уже догадываюсь, что это он. Все мои мысли им заняты, Томас будто оккупировал их. По моему позвоночнику пробегает холодок, скрипучая дверь открывается. Когда остаёшься с ним наедине ощущаешь праведный страх Божий, не знаешь, чего от него ожидать, не можешь довериться и стоять спиной, будто сам Сатана сзади. Многие боятся говорить имя Люцифера, но не я. Он стал падшим ангелом, но я всё равно его люблю, и верю, что когда-нибудь Господь его простит и вернет на небо. Мои ноги оголены, чтобы не испачкать одежду в том, что овечки оставляют от переваренной пищи. Я ощущаю, как Томас жадно поглощает их своим взглядом, как будто даже облизывается. Мне становится мерзко. - Брат, тебя просили передать что-то? Я уже всё сделал, что приказал мне Батюшка, - с наигранной добротой я разворачиваюсь к нему лицом, а Томас так же показательно улыбается, сплошное лицемерие. В своей голове я поставил заметку, что надо это упомянуть на исповеди. - Ничего больше не надобно, мы пришли на тебя посмотреть. И проверить не нужна ли наша помощь, - его улыбка расширилась, а взгляд стал ещё хитрее. - Знаешь, твои глаза словно для быка красное одеяние. Они такие глубокие, такие беззащитные и чистые, покорные, очень покорные, - в течение этой мольбы моему оку он медленно сокращал расстояние между нами, на последних словах его ладонь легла мне на щёку. Я почувствовал адскую жару, исходящую от его тела и сразу отстранился. Как будто ошпарился горячей водой. - Нашей? Кто ещё должен мне помочь? – моя спина поцарапалась об ограждение, а глаза испуганно бегали, лишь бы не смотреть на его. Я начал чувствовать дичью. На глаза наворачивались слёзы, то ли от страха, то ли от собственной беспомощности. Ведь, стоит признаться, меня влечёт его приятная внешность. И, прости Господи, всё мое недоверие и злоба к этому человеку только из-за этого. Есть в нём притяжение для моего грешного разума. Его прикосновения ненужные, но приятные. Его слова странные, но, в глубине души, мне нравится внимание и преданность Томаса. На самом деле противный и искушённый тут я. Я загоняю эти мысли каждый день в самую глубину своего сознания, но Господь все знает, и, видимо, Томас тоже догадывается. Я как трус, не дожидаюсь ответа на свой вопрос, отталкиваю парня от себя и убегаю прочь. Сзади слышу самодовольный смешок, но мне уже всё равно. Сначала надо с собой разобраться, правильно говорят, я самый настоящий эгоист. Сгораю от стыда, мои уши становятся красными, потому что я не могу никуда спрятаться от Господа, он слышит мои мысли, и от этого должно становиться легче, но мне не становится. Как же эти чувства неправильны и отвратительны, их не должно быть. Что со мной не так? Я поклялся быть на исповеди честным, но про это я никому не рассказывал. Я боюсь, что меня отвергнут, посчитают грязным, решат, что я посланник Дьявола. Свою болезнь я осознал в подростковом возрасте и ни разу не воплощал фантазии в жизнь. Трус, так ещё и девственник. Поэтому попасть в мужской монастырь стало для меня и спасением, и самоубийством. Видимо, даже на накуренную голову я понимал, что это ненормально. Или я просто боялся. Тогда мне казалось, что я один такой на всём свете. Почему я не хочу «любить» девочек? Да и какой смысл в моей неправильной «любви»? Продолжение рода всё равно не получится, в прочем, мне бы и не хотелось продолжать. Но, неужели я умру в вечном голоде по «любви»? Когда я пришел сюда, мне не хотелось никакой «любви», но разве каждый в монастыре ни разу не пробовал «любить»? Неужели это настолько мерзко, как велено Богом? Стоп. Остановись поток грешных мыслей. Я верю Господу, спасителю нашему, он всё знает. Почему тогда я всё равно хочу «любить», и хочу «любить» мальчиков, а не девочек? Мне вообще нельзя никого любить, я дал клятву. Я грешен, и прошу у Бога прощения. Но зачем? Зачем Томас меня искушает, он вкладывает мне в голову похотливые мысли, а я же дал обещание. И он тоже. Но если про всё это забыть, забыть про то, что я никогда не должен даже думать об этом, я на самом деле его хочу. Он идеален во всём, за это я его и ненавижу. Он – ходячее напоминание моей порочности. Томас такой же как я? Такой же ненормальный? Это многое объясняет, это может значить, что я ему не противен. Он узнал о моем секрете и таким образом меня принял. Только как он догадался? Может, у больных есть какая-то связь между собой, что-то вроде телепатии, в которую до этого часа я не верил. Я никогда с подобными мне людьми не сталкивался, видимо, это так и работает. Томас тоже боится сознаться и так мне намекает. Значит, я ему нравлюсь, и поэтому он сегодня сделал комплимент моим глазам. Но вот то, что он говорил про себя во множественном числе не даёт мне покоя. Хотя, наверное, он имел в виду себя и остальных тружеников. Мои размышления порядком мне надоели. Это очень нагружает голову. Всё это время я ходил вокруг монастыря, в месте, что мы называем садом, пытаясь успокоиться и разобраться как дальше жить. В последние месяцы мысли о Томасе висят над моей головой как громовая туча. Все деревья очень ухоженные, цветы безумно вкусно пахнут, но я не часто сюда хожу, хотя мне очень нравится это место. Просто потому, что я слишком сильно боюсь насекомых, которые могут укусить, а толковую медицинскую помощь здесь мне не окажут. Как говориться, бережёного - Бог бережёт. Хотя это место меня успокаивает. Здесь тихо. Сейчас все на ужине, а у меня совсем пропал аппетит. Меня пугает, что я проникаюсь симпатией к Томасу, потому что до меня, только спустя долгое время, дошло, что он такой же. Как же я был слеп. Несмотря на то, что я себе уже вообразил, что мы, в теории, можем романтично гулять по парку и есть мороженное – этому не бывать. Я не позволю своей больной фантазии взять вверх над Господом. Тем более, может, Томаса ещё можно спасти. После прогулки я отправился на вечерний молебен.

***

Из окна я наблюдал за полнолунием, небо посыпало звёздами, и где-то на севере виднелась Кассиопея. Звук сверчков из открытого окна ощущался фоновым шумом, дул приятные летний ветер. Монастырь давно стих. Сон не приходил, меня не покидало чувство надвигающейся опасности. Это просто глупо, но я ничего не могу сделать со своим животным страхом. Я даже толком не понимаю, чего я боюсь. Душа не успокаивалась, мне захотелось спрятаться. Тишина окутывала комнату ядовитым дымом. Я начал чувствовать, как она верёвкой закручивается вокруг моей шеи, один оборот за другим, сжимаясь всё сильнее. Я огляделся в поисках помощи. Но не было ничего. Буквально. Ничего. Белые стены напоминали больничную палату, кое-где пошли трещины, из них во время дождя просачивалась вода, стекая в ржавый тазик. Сбоку от окна стоял стол, сделанный из тёмного дерева, пустой, с одной лишь выдвижной полкой. Я подошёл заглянуть внутрь, пришлось приложить усилие, чтобы сдвинуть с места старые крепления. Внутри: Библия, молитвенник и дневник, который я начал заполнять, чтобы записывать выходки Томаса, а потом предъявить как доказательство его неверия. Но я уже сам не уверен, что с ним происходит, и со мной тоже. С недавних пор, он стал для меня бумажной исповедальней, только с ним я могу поделиться абсолютно всем. Ближе к двери стояла одинокая кровать, с таким же белоснежным постельным бельём. По ночам она сильно скрипела, а пружины упирались в мои рёбра. Единственное, что могло разбавить атмосферу – большой черный крест над изголовьем кровати. Мне было здесь так пусто, как только я не замечал этого до сих пор. Эту коморку даже комнатой можно назвать с трудом. Резко я заскучал по своим постерам в съемной комнате в Нью-Йорке, по гирляндам, по наброскам комиксов, разбросанных по всей комнате, по грязным кружкам, по стихам, по музыке в конце концов. Я сел за стол, стул скрипнул об холодные доски. В моих руках оказался дневник и ручка, я начал хаотично выводить линии рисунка. Я не делал этого три долгих года, но мне кажется, что я и не прекращал. Вдруг, я снова начал дышать, весь страх, все эмоции и не сформулированные мысли начали исчезать с каждой новой линией. Когда картинка была завершена - я ощутил умиротворение. Она забрала все мои душевные муки, тишина уже не казалась такой угнетающей, а мерцающая луна напомнила о времени. Я, казалось, сбросил с себя тонну грязи и пыли, которая так долго покрывала всё моё тело. Белое постельное бельё на самом деле не такое уж ужасное, от него теперь пахнет свежестью и приятными сновидениями. Я даже не помню в какой момент погас свет. Вероятно, что тогда я и погрузился в ночной мрак.

***

Насекомые внутри мозга сношались. Снова. Потом опять. Их дети спали с братьями и сёстрами, рождая новые предметы для плотских утех. Они не получали удовольствия, но всё равно нуждались дотронуться до чужих гениталий. Букашкам нужно было чем-то питаться – они жрали мой мозг. Мысли перестали выстраиваться в цепочку, теперь в моей голове насекомая многоножка. Они всасывали воздух из анальных отверстий друг друга, образуя новые соображения. Поедая собственные фекалии, они заставляли меня есть мои. Фекалии беспомощности и позора смешивались в сознании, но паразитам было наплевать. Они запивали моим серым веществом, заканчивая трапезу. И начинали снова слизывать предэакулянт с моих нейронов. Я. Меня уже не существовало. Я чувствовал только аромат похоти. Я хочу гладить кончиками пальцев внутренности репродуктивной системы. Не в моих силах больше держать внутри себя паразитов. Я передам их ему. Я жажду этого. Тихо. Тишина. Тихо. Это хорошо. Тихо. Темно. Но я жажду. Насекомым не нравится мерзкий скрип. Им нравится. Мне тоже. Голое тело. Я хочу. Запах невинности. В темноте ночи, на белоснежных одеялах лежит сонное тело. Состоящее из костей и мышц, из жира и кожи. Из гениталий. Ровное дыхание. МЫ наклонились его послушать, слышно было покорность. Какое-то странное чувство МЫ ощутили ниже пояса. Из окна дул ветер, он трогал длинные волосы и разбрасывал их по подушке. Кожа пахла ладаном. Рёбра, словно забор, закрывающий собой органы, выглядывали наружу. Будто можно сковырнуть ногтем, как грязь, и откроется вид на бьющееся сердце. Ареолы улыбалась нам в ответ. МЫ протянули руки к изгибу талии, бархат покрыл мозоли на пальцах. Может сейчас МЫ дотронулись до облака. Снизу начало что-то течь. МЫ сжали две руки и захватили тело в свою власть. Будто обняли. Хватка усиливалась всё сильнее и сильнее. Оно полностью наше. Пока не услышали тихий шепот: - Отце наш… Умиротворенное лицо сморщилось. Но тело не шелохнулось. На висках выступил пот. Дыхание стало сбиваться. Когда МЫ опустили взгляд, под пальцами кожа окрасилась синевой. Красиво. Наши руки спускались ниже. МЫ засунули указательный палец внутрь впадины посреди живота. Ещё совсем немного и сможем ощутить кишечник. Под ней росли густые волосы и ровной дорожкой вели к гениталиям. Каковы они на вкус? Наш рот приблизился, МЫ высунули язык и слизали тропинку из волос, потом посасывали и пробовали на вкус. Сомкнув зубы МЫ резко их оторвали, место покраснело, зато наш желудок сможет их тоже попробовать. Когда наш взгляд коснулся пениса, он принял странное положение. Немного разбух, поднялся и стали виднеться вены, в которых бежала кровь. Хотим. МЫ наклонились к шее и с отчаяньем впились зубами. Кусали очень сильно, пока рот полностью не наполнился кровью. С подбородка стекали слезы, но тело не шевелилось. МЫ почувствовали безнаказанность. МЫ сделали два глотка свежей крови, потом отстранились, она стекала по груди, перекрашивая волосы в алый цвет. Тело спало, хлопок постельного белья становился мокрым и красным. Зубами прильнули к ареолам, МЫ надкусили теплую розовую кожу, она тоже стала кровоточить. По гениталиям стекала жидкость. МЫ хотим этого. Наша правая рука опустилась ниже и сжала пенис. Сильно. Из него еще сильнее стало течь. Так быть не должно, МЫ решили закрыть языком вход в уретру. Жидкость на вкус солёная. Вторая рука медленно массировала кольцо, на ощупь странное, что внутри? МЫ начали вставлять пальцы по очереди. Из него начала течь кровь. Руке было тепло, внутри тесно, но засовывая ладонь внутрь мы нащупали что-то странное. Решили дотронуться. Тело снова заплакало, застонало и прохрипело: - Господи, спаси… МЫ поднялись над телом желая оплодотворить его. Оно готово. На столе что-то лежит. Какая-то книга. С рисунками. Погодите.                                                                       Это я?

***

Я не помню сколько я пробыл во тьме. Она окутала меня в своё одеяло и погрузила в мир грёз. Безмятежное путешествие по каналам своего сознания, пока тело наполняется силами к новому дню. Моменты прошлого и будущего проносятся с большой скоростью, но ты не можешь их поймать или запомнить. Страхи, печали, радости и мечты в радиусе вытянутой руки, но, чтобы дотронуться до них, не хватает всего пары сантиметров. Монстр нависает над кроватью, но страх заковал тебя в цепи, ты неподвижен. Ты можешь смотреть, но не можешь ничего сделать. Такова уж природа сновидений. Противный на вид. На меня устремились шесть глаз. На меня смотрит бык, овца и человек. Человек ли? Куриными лапами оно приближается ко мне. Я замер от страха, не могу ничего сделать, я боюсь. Чешуя, хвост, крылья. Чего только нет у этого создания. Господи, разве так выглядит Сатана? - Тело, красивое и голое тело, МЫ хотим, - произнес он хриплым голосом, будто доносившимся из глубин ада. Мою шею обвили змеи, они прокусили сонную артерию и насыщались кровью. Я чувствовал, как по моей коже стекает горячая кровь. После кровопролития у меня пропали последние силы для сопротивления, они высасывали из меня жизнь. Змеи обхватили запястья и растянули руки в разные стороны. Я не смог даже закричать, когда их скользкие тельца оккупировали всё моё тело. Потом змеи обхватили и мои ноги, я сдался. Что происходило дальше – будто кошмар. Змеи начали шептать мне грязные фантазии, хотелось бы, чтобы они были монстра, но они были мои… Томас, прости. А потом… Потом они проникли внутрь. Проникли внутрь прямо там, где нельзя. А я плакал и терпел, какой же я слабак. А оно просто смотрело и улыбалось, своими тремя ртами. Снизу текла кровь. Как же мне больно и страшно. Я плакал, но ничего не делал. Господи, помоги мне! Чем я заслужил это? Я искупил все свои сраные грехи! Ты, Господь, жесток. Я не виноват! Я не виноват! Я не виноват! Я НЕ ВИНОВАТ! Ни в чём, я всё делал как ТЫ велел, а ты мне платишь ЭТИМ? Урод. Вдруг. Вспышка. Всё прекратилось. Только свет, повсюду, в каждом атоме и пространстве, во мне. Боженька, святой отец, прости прости прости прости меня, за мои слова. Я был искушен. Прости прости прости прости. Отче, мне нет прощения. Но теперь я знаю. И я покончу с этим, ради тебя и невинной души. Всё намного хуже, чем я думал ранее. Это не просто неверие, это – одержимость.