Омежий скот

      Жарким летом из питомника отбирали до десяти омег в течке, заталкивали их в одиночные маленькие клетки, и везли на широкие поля за город омеги-лошадки. Последних нещадно хлестали кнутом по голым задницам, подгоняли, чтобы те резво стучали металлическими копытами. Несчастных, замученных их оставляли на весь день без питья у коновязи под самым пеклом по-особому больно. Их отвязывали от повозки, подводили широкой рейке, где могло поместиться человек пять, освобождали от сбруи. Омеги послушно ложились грудью на отшлифованную плоскую сверху дощечку, на краю которой справа висело ведро с гвоздями и молоток. Каждый раз скотины скулили от одного только вида инструментов, это заводило сопровождающих, многие чуть позже воспользуются крупом, выдернут хвост, зальют дырку спермой. Лошадки молчали, лишь иногда тихонечко ойкали, когда острие немного царапало тёмную кожу сосков, но пальцы вдавливали сильнее, долго, непростительно долго изводиди ожиданием. Особенно пугали ржавые, подзатупленные гвозди, от них всегда больнее, входящие с неохотой. От первого удара по телу дрожь, лошадка жадно глотала воздух, раззевая рот, однако не звука не издавала. Первый всегда прибивал сосок, проходил насквозь. Жалящий укус волной расходился по телу. Им позволялось топать, бить копытами, но трепыхания прерывались от пульсации в сосках — шапка гвоздя впилась в кожу и трепала. Два других гвоздя вбивали в грудь по обе стороны от соска. Вытянутые с блестящими на солнце шляпки, будто серьгами, они казались ещё прекраснее. Течным омежкам разрешали пощупать прибитые грудки, а наблюдая за пытками, они представляли себя на месте лошадок, возбуждались сильнее, стонали громче. Им очень нравилось щупать пухлое вымя. Так лошадок оставляли прикованными на день, на жаре, без питья и доступными для пыток и изнасиваний, любой желающий мог воспользоваться дыркой, всего лишь, выдернув хвост, каждое шевеление от толчка трепало грудь, приносило неимоверную боль. Течных омег делили поровну на две группы, под вечер они менялись заданиями. Ни на одном из омежек не было клетки на члене, и катетора, соски и попки свободны, лишь ошейники тугие с колокольчиками и цепью были у них из игрушек. Под чутким надзором их всех вели на поле на четвереньках, они ползали, торопились, и всёже не поспевали, за что их хлестали по задницам кнутом. Первая группка ползла на поле, где им в ручную без перчаток придётся несколько часов собирать специально выведенную жгучую крапиву. От малейшего прикосновения к ней кожа вспыхивала, жглась, краснела, свои пыточные свойства сохраняла долго, урожая хватало дня на три, и то, потому что отказывалась много замученных омег. Течные ползали на коленях, срывая плотные стебли, укладывая те в огромные тяжёлые корзины, привязанные грубой верёвкой к спинами таких же замученных омег. Велено было собрать как можно больше крапивы, проигравших ждало позорное наказание, а победителей приятная награда, поэтому все стремились нарвать больше. Их прерывали раз в пару часов для пыток этой самой нарванной крапивой. Их вели ко второй группе уже на другое поле, где выращивали колонии крупных адских муравьёв. Перед началом работники питомника злили насекомых специальным газом, который распыляли над муравейниками, сбрызгивали сладким пахучим маслом, им же мазали омеги мазали свои члены, яички, соски и попки. Омег сажали на муравейники, прямо на взбешённых муравьёв, они почувствовав сладких запах-раздражитель стремились к его источнику. Они ползали по всему тему, щекотали мерзкими лапками, а когда находили источник аромата кусали, жалили, выплёскивали ядовитую гремучую смесь. Течные испытывали настолько сильную боль, что не боясь визжали, брыкались, орали, бились в истерики. Для спокойствия их заковывали в железные бондажи. Блестящая от масла гладкая кожа вспыхивала и горела, становилась яркой-яркой, алой, пока полностью не скрывалась под телами муравьёв. Частенько они заползали в попки, запах течки насекомым тоже не нравился и продолжали жалеть уже внутри. Порой муравьи заползали в уретру, это превращалось в жуткую самую болененную пытку, ведь всё внутри сильно опухало после, а в член вставляли катетор, каждый раз насиловали так, трахали омежий член. Периодически смотрители проходили и снова распыляли газ, раззадоривая муравьёв, пытка продолжалась вновь, с новой силой и яростью. Насекомые вгрызались, производили больше яда. Заплаканные омежки смотрели, как смотрители хлестали круглые попки крапивой, как кожа краснела, покрывалась волдырями от сока, слушали жалобный скулёж. А потом те кто хорошо показал себя играли с проигравшими. Голыми обожжёнными руками отрывали листики крапивы, мяли вместе с ними спелые грудки, наминали будто тесто, выкручивали соски. Одна из любимых пыток взять листик в рот, прислонить к соску и зажать зубами, кусать-кусать-кусать, сжимать сильней и сильней челюсти, оттягивать как можно дальше от тела. Омеги обожали кусать друг друга соски, особенно пухлые, вытянутые и сверхчувствительные. После они приступали к истезаниям члена и яичек. Последние что есть силы хлестали, периодически сжимали в кулаке с листьями крапивы. Нежные тяжёлые, полные семени яички ощущались, будто вот-вот лопнут, тх легко раздавят в ладоне. В член же вставляли стебли, больше двух-трёх в уретру не помещалось, однако зрелище и без того было невообразимо прекрасное. Про выпоротую задницу тоже не забывали, её сначала ласкали листьями, а после делали вазой, вставляли целые охапки крапивы. Причём длинные стебли настолько глубоко пихали, что те торчали зелёными хвостиками, а живот уплотнялся. Вечером у всех течных омег грели соски, члены и попки, кожа алая в волдырях от крапивы горела несчадно. Весь день они мечтали кончить от пыток, но надсмоторщики не давали, зато перед отъездом пытали крапивой грудки лошадок и тем позволяли кончить в слезах и от боли. Голодные омежки бросались слизывать сперму прямо с земли, они готовы даже драться за лишнюю каплю. В тот момент для них не было ничего вкуснее и слаще, густой старой спермы.