Не любовь

— Блять, глаза разуй, идиот безмозглый! — Питер перехватывает паутиной катану, что пролетела в сантиметре от его лица, и отправляет ее прямо в плечо придурку с инопланетным оружием. — Эй, Паутинка, не сердись. Тебя не было там две секунды назад, и я отправил в путь свою подружку. Неужели ты подумал, что я намерено что-то кину в тебя. Как ты мог, Спайди? — Дэдпул громко тараторил, параллельно стреляя во всех, кто пытался напасть, — И я не целюсь в голову, честно. Только плечи, коленки, ну и в крайнем случае живот. Так что знаешь, тебе бы следовало гордиться мной! Паркер тяжело вздохнул, решив промолчать. Он замотал троих паутиной, еще одного подвесил вниз головой, двоих вырубил в рукопашном. И видя, что бойня идет к завершению, связался со Щ.И.Т.ом. — Северный округ Манхэттена, Гарлем. Группировка человек пятьдесят, украденные чертежи и инопланетные пушки. Знаете, я планировал сегодня выходной, так что будьте добры быстрее появиться и очистить тут все от этого дерьма. Геолокацию отправил. — Принято, — четко ответила девушка, по голосу совсем молоденькая, но Паука это мало волновало, и он сразу же сбросил вызов. Наемник уже подбирал окровавленные ножи, радостно пританцовывая и напевая всякий бред. Питер устало выдохнул, разминая затекшую шею. Он определенно вымотался. Просто пока не понимал насколько. И только он понадеялся, что на сегодня этот цирк закончен, как чутью завопило с новой силой. Он резко поднялся в воздух, уворачиваясь от мощного залпа. С этим успев подхватить Уэйда и безжалостно кинуть на крышу здания. Тот кубарем катился по бетону, пока не врезался в стену будки. — Знаешь, что, Человек-Паук, как-то это не по-геройски! — Уилсон перекатился на спину, обиженно скрестив руки на груди, — Вот, а если бы позвоночник переломал, что б ты делал. Уж точно пришлось нести на руках, — Уэйд бурчал под нос недовольные комментарии, разглядывая небо. — Ну покататься на тебе я не против. Если это план свидания, то я за! — Эти фразы он прокричал, явно желая, чтоб услышали все. Уэйд полежал, подрыгал ногами, рассмотрел облака, угадывая в них зверюшек, потом подскочил и подошел к краю крыши, выискивая Паука. — Паучишка, тут страшно высоко. Неужели ты хочешь, чтобы я сломал свои прекрасные ножки? — Уилсон голосил во все горло, прохаживаясь по самому краю, — Прыгать внизу не буду, даже ради твоей красивой попки. Так что заканчивай как-нибудь сам, Паутинка. Я тут подожду! — И развернувшись, вальяжно прошелся по крыше и уселся, облокотившись на бетонную стену. Питер же, отдаленно слыша разговоры одного болтливого придурка, играл в догонялки с другим, матеря все, на чем свет стоит. Паркер порядком подзаебался, ведь последний, по-видимому, оказался самым способным, раз придумал блядскую машину, с помощью которой он теперь летал между домами, выделывая трюки в воздухе. И Питера это совершено не радовало. А он так мечтал о выходном… И только к приезду агентов, Питеру удалось разломать несчастную пушку, а любителя полетать, не церемонясь, замотать в кокон и отправить со всей силы прямиком к подъехавшей машине. Секунда и в голове воцарилась тишина. Чутье замолкло. И даже посторонние звуки на мгновенье стали восприниматься как через слой воды. Вернувшись в реальность, Питер начал ощущать все синяки и раны, что расползлись по его телу. Костюм неприятно прилипал к нему, пропитавшись потом и кровью. В маске становилось трудно дышать и ее нестерпимо хотелось снять. Он глубоко вздохнул и вдруг резко ощутил себя сгоревший дотла спичкой. Остались пронизывающая все внутренности пустота и желание спрятаться ото всех к чертовой матери. Единственное, о чем мог сейчас думать Питер, так это, что он смертельно устал. В миг ему захотелось послать всех и лечь звездочкой прямо на земле и забыть обо всем. Притвориться, что его здесь нет. Если бы у него была мантия-невидимка, Питер не задумываясь, перестал бы существовать для всего мира. Но такой привилегии у него не было. Но и сил на то, чтобы с кем-то объясняться тоже. Он махнул рукой агентам и зацепился за крышу, куда бросил своего непутевого напарника. Увидев Паука, Дэдпул сразу подскочил, желая сорваться с места, но был тут же остановлен. — Сядь обратно, — И не было ни приказа, ни просьбы, голос звучал тускло и совсем безжизненно. И такой Паркер всегда действовал на Уэйда определенным образом. Уилсон молча сел, вытянул ноги, откинул маску и стал беззвучно наблюдать. А Питер даже толком не понимал, чего он хочет. Просто тишины или попробовать выговориться, провалиться в спасительную темноту сна или даже не пытаться закрыть глаза, только чтобы в этом времени, когда он уже никому ничего не должен, находиться как можно дольше. Наверное, он вообще ничего не хотел. Ни думать, ни знать, ни переживать, ни быть должным. Он просто замер, смотря куда-то вдаль. Но спроси кто, что он видит перед собой, он бы не ответил. Ведь находился совсем не здесь. Когда апатия, моральное опустошение и истощение вновь захватывали его, Питер совсем терял связь с реальностью и с временем. Вяло качнувшись, Паркер медленно побрел к Дэдпулу. Тяжело опустился на холодный бетон, положил голову тому на колени и наконец-то стянул маску, вдыхая спасительный свежий воздух. — Пиииит, я надеюсь ты не обиделся, что я к тебе не спустился. Я, конечно, погорячился, ради тебя я и шею свернуть и голову разбить себе готов, — Уэйд пытался вызвать реакцию у лежащего, но даже неся абсолютную чепуху в своем стиле, он говорил намного тише и мягче, считывая чужое настроение, — Но мне кажется, я в виде кровавой лужи не очень тебе нравлюсь, поэтому прыгать не стал. Ты скажешь, а лестница, Уэйд. Тут да, каюсь, стало лень. Но я неотрывно следил за тобой, посылая волнами моральную поддержку. Ты же чувствовал, паучок? И Уэйд продолжал что-то тараторить, но Питер его не слышал. Он лишь неотрывно смотрел в стремительно темнеющее небо. Сначала он пытался уловить смысл слов, но тот неумолимо ускользал, оставляя речь Дэдпула лишь фоном для уставшего мозга. Но как Питер давно себе признался, этот звук, был единственным, от которого ему не хотелось убежать. Город быстро погрузился во мрак, сквозь набегающие тучи, просвечивались несколько звезд. Они находились в одном из самых неблагополучных районов Нью-Йорка, освещения почти не было, и снизу постоянно доносились крики и ругань. Питера это не волновало. Он не шевелился, все так же уставившись вверх. Но не было с ним ни интереса, ни воодушевления, ни мечты, с которыми можно разглядывать ночное небо на крыше дома. Глаза пустые и уставшие. Глаза обычного измотанного человека, что должен быть сильным каждый гребанный день. Он пропустил момент, когда Уэйд замолчал. Питер лишь ощущал, что стремительно проваливается в пропасть, не имея никакого понятия как из нее выбираться. На миг он почувствовал горький вкус отвращения к себе. Ранения, что он получал раньше на битвах, зачастую были страшней. Истекая кровью, он находил силы шутить, подкалывать агентов и просто улыбаться. Сейчас же искривить губы в усмешке казалось чем-то непосильным. Питер прикрыл глаза. В этом мире его удерживало только теплое тело Уэйда. Грудь сдавило словно тисками. Хотелось расчесать ее и вырвать то нечто, что отвечает за эту боль. То, что называют душой. Он устал винить себя, устал нести ответственность, устал ошибаться. Он просто устал быть. Безнадежность висела в воздухе тяжелой тучей. И Питер не знал почему именно сейчас жизнь казалась такой никчемной. Паркер ненавидел себя за слабость, но такие дни стали постоянным спутником. Никто не знал Паука таким. Никто не чувствовал. Никто кроме Уилсона. Этот поломленный, искалеченный сумасшедший наемник видел каждый излом и каждый шрам, как внутри, так и снаружи. Был знаком со всеми его демонами, что таились за маской всегда сильного героя. Он видел все его трещины, потому как сам состоял только из них. Паркер почти пропустил момент, когда оказался в сидячем положении. Уэйд сел вплотную, не оставив ни миллиметра между их бедрами, и достал пачку сигарет. Взял себе одну, и не спрашивая ничего, всунул вторую Питеру в рот. Поджег одну за другой и затянулся. Паркер сразу же закурил, чувствуя, как никотин проникает глубоко в легкие, а в воздухе повисает запах табака, и откинул голову на плечо напарника. — Знаешь, Питти, я все жду, когда по миру будут летать единороги и розовые пони, пердеть сахарной ватой и пускать огромные мыльные пузыри из своих ебануто странных рогов. И ты выходишь на крышу, такой распиздяй, и думаешь куда же отнести свою жопень сегодня, а мимо по всему небу летают поняшки, и ты такой, а какая разница куда! И выбираешь самую блестящую, седлаешь ее и просто пархаешь по закатному Нью-Йорку, — и Пул как-то слишком робко переплел их пальцы. Он всегда болтал без умолку, не стесняясь и не задумываясь, но, когда дело доходило до серьезных вещей и искренности, всегда боялся ошибиться, — Но пока, к превеликому сожалению, я этого не наблюдаю. И жизнь – это просто куча хуйни, которая просто случается. — А будут в этой кучи когда-то просветы? — Питер вяло фыркнул и выкинул окурок. — Без понятия, Паутиныч, — Уэйд бросает слова наигранно небрежно, — Ты ведь помнишь, я в жизни не разбираюсь и жить то совсем не умею. Но моя ебанная куча всегда освещается. А весь свет это ты. И я готов жить в этой кучи и даже любить ее, лишь бы ты продолжал мне светить. У Питера ком застрял где-то в горле. И дышать стало совсем сложно. И он только сильнее сжал чужую руку. — А сейчас. Ты считаешь, что я свечу даже сейчас, когда похож на кусок дерьма? — Голос прозвучал слишком надломлено. — А я похож на кусок мяса. Отвратительный и мерзкий, без души и сердца. И Уилсон выплюнул это так зло и резко, что Паркер растерялся. — Нет, Уэйд. Ты не такой. И у тебя удивительное сердце, — Питер заглянул тому в глаза, стараясь передать всю искренность своих слов. — О, Питти, только не надо меня сейчас спасать, — и он широко улыбнулся, — Я лишь о том, что ты полнейший дурак говорить о себе такую каку. Какое дерьмо, ты в своем уме, Паутинка? Ты просто чучуть барахлишь, — он щелкнул по чужому носу, — Немножко перегорел, но мы тебя починим. И ты же мой Лучик, мое Солнышко. Ты освещаешь все мою жизнь, просто находясь рядом. И тебе не надо ничего делать. И после этих слов у Питера надломилось внутри что-то еще. А на место пришла болезненная, окутывающая все нутро нежность. — Уэйд, ты…, — он не мог продолжить, горло сжимало спазмом и оставалось только цепляться за руку Уилсона. — Да, малыш, иногда я могу говорить что-то разумное, можешь удивляться, — и он полностью лег на крышу, потянув Паркера на себя и уместив на груди. И Питер растворился в его крепких отчаянный объятиях. И это было единственное место, где он чувствовал себя в безопасности. Никто не вернет им упущенных возможностей. До конца не затянутся все их раны. Ничего не забудется. Время, которое они проебали, никогда не отдадут. Никто ничего не возместит. Покалеченные и не вписывающиеся ни в одни рамки. Оставшиеся совсем одни. Питеру стало давно поебать на все, что о них думают и на всех, кто что-то думает. На всех корме Уэйда. Они как гребанные книжки Буковски. Единицам они нравятся. Остальные видят лишь скучную серую обыденность, цинизм, безысходность сплошную грязь и пошлость. А ни из этого ли и состоит жизнь? Просто суровая реальность. Питер прочитал почти все книги. И он искренне полюбил Чарльза. Как и Уэйда. Хотя «любовь» всегда казалась слишком мелким описанием того, что он чувствовал. Уэйд не просто был светом, он был для него опорой и фундаментом, благодаря чему вся хуйня, которая случалась, могла случаться, не убивая его. Питер вслушался в чужое многострадальное сердце, что равномерно стучало в груди. А точно под ним у Уилсона было набито «Питер Паркер». А у него самого так же под сердцем выведено «Уэйд Уилсон». Любовь – это про обычных и нормальных людей. Любовь – это точно не про них. Они же насквозь проникли друг другу под кожу. Они же теперь не представляют жизнь по одиночке. И все что между ними есть не впишется ни в один шаблон. Они живут друг другом. Не давая провалиться в бесконечную бездну из боли и отчаяния. В нормальном мире это называется созависимостью. В их случае это возможность дышать и просто жить. Возможность не только полюбить жизнь, но и принять себя. Их не ебет чужое мнение, но попробуй их, кто разлучить, убьют каждого. В этом с Уилсоном Паркер полностью был согласен. И пока Уэйд рядом и держит его за руку, Питер готов собирать себя по кусочкам, сражаться и двигаться дальше. И всегда, абсолютно всегда защищать этого ненормального наемника. В первую очередь от самого себя. И идя вперед, Питер точно уверен, споткнись он снова, его всегда поднимут, не дав окончательно упасть. И это не любовь. Это гораздо сильнее.