Цена

Это началось давно и должно было вскоре закончиться. Это была ошибка их вселенной — глупая, но неисправимая. Их отношения давно уже не те. Они больше не были счастливы — да, скорее всего, никогда по-настоящему и не были. Они это понимали, но ничего менять не хотели. Это длилось не первый день, не первую неделю, не месяц — а долгие годы их “счастья” и “любви”. Это было всегда, но никто не пытался что-то изменить. Они — два больных на голову придурка. Привязаны грязной, ржавой проволокой, которая раз за разом резала им руки. Они настолько привыкли к этой боли, что боялись представить, что будет, если разойдутся. Из-за этого животного страха им было страшно даже подумать, что их ждёт в этой бездне. Да, вместе — плохо и невыносимо. Но уйти из жизни друг друга? Это ведь будет больнее. И снова — надежда. Они хотели верить, что чёрная полоса в их жизни закончится и всё будет хорошо. Они играли красивую пару, а на деле гнили изнутри. В их доме давно не было ни света, ни воды, ни звуков. Пересекались они только из-за бытовых дел — это единственное, что их объединяло. Они не были типичной парочкой, как в романах, — они были сожителями, которые обманывали себя, думая, что любят. Раньше они испытывали хоть какие-то чувства друг к другу. Нет, не любовь — банальное раздражение. Они часто ругались, даже до драк доходило. Крики, слёзы, кровь… Им никогда не было жалко друг друга. Иногда даже специально делали больно. Конечно, потом извинялись, говоря отговорки вроде: “Это случайность”, “Я был на эмоциях”. Они никогда не говорили о фальши. Не пытались обсудить, разобраться, спасти хоть что-то. У них не было ни сил, ни желания. Потому что каждый стоял на своём. Потому что разговор привёл бы к ссоре, а ссора — к драке. Со временем всё переросло в тишину. Равнодушную, давящую. Больше не было криков, ударов, слёз и крови. Только тишина — одновременно облегчение и боль. Время шло. Всё застыло. Ни шага вперёд, ни шага назад. Они жили, как часы без стрелок — идут, но никто не знает, сколько осталось.

***

Утро начиналось одинаково, словно они застряли в фильме “День сурка”. Проходили мимо друг друга без слов. Даже не пересекались взглядами, будто между ними стояла стена. И этой стеной была не ненависть, не злоба, и тем более не любовь. Пустота. Обычная и холодная — как они считали, единственный выход. Они всё ещё жили вместе, но при этом — в разных мирах. Каждый в своих мыслях, страхах, в попытках не чувствовать. Эллиот возвращался позже обычного — постоянно брал сверхурочную работу. Странно, что такого трудолюбивого и полезного работника не повышали. Хотя ему даже полную зарплату не выплачивали. Шанс стал чаще засиживаться на кухне. Странно, ведь делать там было откровенно нечего.

***

Впервые за долгое время их день отличался от других. С прошлого вечера в воздухе витало странное чувство… не давящее, а тревожное. Утром Эллиот, как обычно, проснулся первым. Мысли снова наполнились плохими сценариями, которые, по правде, были слишком близки к реальности. Лежа, он смотрел в потолок, параллельно копаясь в тревожных мыслях. Желтоволосый наконец протёр глаза и встал с кровати, съёживаясь от холода, который касался кожи и покрывал её мурашками. Отопления не было. Холодно было до безумия. Но Эллиот привык. Зевнув, он подошёл к столу, прищурился на паука, но проигнорировал его. Взял пачку самых дешёвых сигарет — крепких, как и всё в этой жизни. Подойдя к окну, он открыл его, и створка противно скрипнула. В лицо сразу ударил порыв холодного ветра. Смотрел на заваленный слякотным снегом двор. Его длинные, мёрзлые пальцы достали помятую сигарету, он поджёг её и закурил, кашляя от крепкого дыма. Кофта и штаны не грели вовсе. Зажав сигарету зубами, он поплёлся к кровати и накинул на плечи одеяло. — Проснулся? — послышался хриплый голос Шанса из дверного проёма. Его серые волосы были запутаны и взъерошены, глаза полуприкрыты. Он зевнул — видно, только встал. Или, возможно, вообще не ложился. Эллиот не знал. Стоя спиной к нему, глядя в окно и выпуская клубы дыма, он ответил: — Как видишь. — Сделав затяжку, он отряхнул пепел на улицу. — Долго спал? — Шанс прикрыл рот, сдерживая зевок, оперся плечом о косяк и обхватил себя руками — дрожал от холода. — Часа три, не больше. — Ясно, — равнодушно отозвался Эллиот и выбросил окурок в окно. Закрыв форточку, он повернулся лицом к Шансу, скрестил руки на груди и опустил взгляд на пыльный пол. Несколько минут тишины. Затем, не поднимая головы, он спросил: — Шанс, ты когда на вторую работу устроишься? Моей зарплаты не хватает даже на оплату воды, не говоря уже о твоих долгах. Не успел он договорить, как со стороны Шанса послышался раздражённый вздох. Эта тема поднималась часто, и не просто так — не хотелось сдохнуть в этой гнилой квартире от голода или холода. Но Шанса это, похоже, не волновало. Его волновали наркотики. Кайф, который уже давно перестал быть удовольствием и стал больной зависимостью. Шанс протёр переносицу, подошёл ближе и остановился в середине комнаты. Смотря на Эллиота сквозь темноту, различая лишь очертания лица, он заговорил уже привычную речь: — Как ты это себе представляешь, Эл? У меня нет времени. Я постоянно ебашу за этот грёбаный пакетик мефа, и ты знаешь, что сдохну, если не нюхну. Меня никуда не возьмут. Я же ради тебя и твоего желания жить вместе бросил универ — забыл, что ли? — То есть это я виноват, что мы живём как ебучие наркоши без денег? Я виноват, что ты решил снова испытать удачу, как в детстве? А не ты ли обещал, что устроишься хотя бы на подработку, потом закончишь курсы, будешь нас обеспечивать? Ты обещал всё, а в итоге — дно. Наркомания, кредиты, из-за которых нас могут выселить даже отсюда. Где мы жить будем, а? Что делать, Шанс? Твой казик или котики нам чем-то помогли? Голос Эллиота дрожал, но он не плакал — было нечем. Это не та жизнь, о которой он мечтал. При встрече с Шансом он представлял совсем другое: стабильность, уют, работу, обычное счастье. Но вместо этого — старая, облезлая коммуналка, наркоман рядом, тревога, голод, ржавое лезвие под подушкой. На руке не осталось живого места, и не надо. Там, где боль, хоть что-то чувствуется. Селфхарм — то, что он презирал всю жизнь, — стал единственным способом справляться. Шанс молчал. Он сам всё понимал. Опустился ниже некуда — и потянул за собой Эллиота. Он хотел для него лучшего, но не мог этого дать. Его руки подрагивали, голова пульсировала. Предплечье ныло — иглы давно были ржавыми. Плоть начинала гнить. Ампутация — дело времени. Но ему было плевать, лишь бы была доза. Через несколько минут молчания он тяжело вздохнул, спрятал ладони в карманы и, не глядя на Эллиота, пробормотал: — Прости. Вернусь, как обычно. Как всегда. Он ушёл. Эллиот даже не пошевелился, не сказал ни слова. Просто стоял, как статуя. Это был конец. Самый нижний слой дна. Проводив взглядом Шанса, он тяжело выдохнул, прижав руку к груди — сердце болело. Слышался хлопок входной двери. Всё, как всегда. День за днём. Ничего не менялось. На улице светлело, но небо было всё таким же серым и глухим. Эллиот не знал, сколько времени, и не хотел знать. Выходной. Не знал, где Шанс. Не знал, что делать. Он вообще больше ничего не знал. Он просто хотел жить. Просто — не чувствовать. Лёжа на кровати и задыхаясь от слёз, он думал об одном — о лезвии. Он не хотел причинить себе боль. Он хотел закончить всё. Достав ржавое, но острое лезвие из-под подушки, он сел на край кровати, свесив ноги вниз. Левая рука была закатана — вся в шрамах, от запястья до локтя. Он дрожал. Слёзы стекали по щекам. Он думал о Шансе. Наплевать на всё — он всё равно его любил. До безумия. Больная привязанность, от которой невозможно избавиться. Закрыв глаза и мысленно прощаясь, он сильно вдавил лезвие в кожу. Один резкий, глубокий взмах. Боль. Лезвие выпало из руки. Он потерял сознание. Потом — пульс. Его лицо стало серым, губы — синими. Он больше ничего не чувствовал. Эллиот умер. Шанс так и не узнал, что его любимый эллиот умер. Его тоже не ждала счастливая судьба. Наркотики, казино, долги — путь всегда один. Даже он это знал. Но почему-то верил, что контролирует себя. Шанс пропал без вести. Родных не было — никто не стал его искать. И всё же я расскажу, что случилось. Из-за долгов перед серьёзными людьми его продали. Не в рабство — на органы. Взяли всё, что ещё было пригодно. Остатки тела тихо закопали в лесу. Предплечье продолжало гнить — как при жизни. Перед смертью он мысленно извинялся перед Эллиотом. Молился о его счастье. Но было поздно. Такова цена бездействия.