Вне зоны действия сети

      ***

Вытащи из себя эту ебаную боль и растопчи к чёртовой матери. Она ни разу тебе не помогла, ни разу тебя не спасла, почему теперь ты ждёшь, что будет иначе? В висках гулко бьётся сердце. Руки трясутся, когда он тянется за бутылкой. Легче, должно стать легче, он верит — и смеется над собой. Он продолжает придумывать сказки. Это странно, может, даже безумно — Олег не умер, потому что Серёжа не видел его тело. Это всё ещё может быть ошибкой. Это всегда будет ошибкой. Его смерть оставляет пустоту везде, куда Серёжа бросает взгляд. Удушающая пустота. Тьма в груди жжёт, как огонь. Серёжа откидывается назад, молчит, хотя хочет хохотать, и мысленно растягивает в стороны края раны в глубине своей души. Ему никогда не нравилась кровь. Ему нравился огонь. Он бы сжёг себя. Почему все время должно быть так больно? Ты ведь всегда знал, что Олег умрёт. Всю свою жизнь. Ты должен был быть готов. Олег не отвечает ему. Олега нет в сети уже неделю. Олег молчит, пока Серёжа все пишет, пишет и пишет — удаляет сообщения и снова пишет, не способный остановиться. У него нет слов, нет чувств, он не может уснуть, он не может спать, он видит его во сне, слышит его голос, он прыгает в огонь. Он смотрит вниз с высоты птичьего полёта, сжимая в пальцах телефон. Его город горит, клубится огнями бесконечных фонарей и медленно умирает. Он злится. Он пишет Олегу, что не может без него и умоляет вернуться, едва попадая по буквам. Через два часа удаляет эти сообщения, записывает пьяные голосовые, бессвязные и полные тоскливых признаний. Их он тоже удаляет. Каждое утро он оставляет лишь несколько, таких, чтобы не было стыдно, если Олег действительно ещё жив. Серёжа думает, что это глупо, ведь нет никакой разницы, что он будет чувствовать в несуществующем будушем, и всё равно пытается держать лицо. С каждым новым днём эта надежда становится всё тише, и он пьёт, по инерции пытаясь заглушить что-то, что должно было бы быть болью, если бы он ещё что-то чувствовал. Порой в забытье ему кажется, что смерть вырвала его душу, по ошибке забыв забрать и его разум. Сознание его хрупкое и шаткое. В тёмных углах ему мерещатся тени, он не знает, спит ли, а когда спит, ему кажется, что всё наяву. Он спорит с голосом в своей голове, но больше молчит, — ему хочется спрятаться от всего, даже от себя. Он не сразу понимает, что это реальность, когда сообщения Олегу внезапно оказываются прочитанными. Серёжа едва раскрывает глаза, сон всё ещё вьется над его сознанием, тусклым и тяжёлым. Он смотрит на две заветные галочки так долго, что они начинают двигаться. Кровь его превращается в пепел. Он звонит восемь часов подряд, не переставая, и каждый раз, когда слышит «вне зоны действия сети», мысленно убивает себя. Серёжа представляет, как загоняет себе под ребра нож — глубже, глубже, так, чтобы раскрыть грудную клетку и достать из неё свой страх. Становится легче — и он звонит ещё. Бесполезно. Рассвет ползёт по полу длинными розовыми лучами. Пальцы дрожат, когда он отшвыривает от себя телефон. Серёжа смотрит на него из другого конца комнаты, долго-долго, всё ещё ожидая, что Олег перезвонит ему, а затем поднимается, пьёт снова и идёт в душ, притворяясь безразличным к оставшемуся лежать на полу телефону. Жизнь продолжается, даже если у него нет сил признать это. Он должен быть на презентации после обеда, а перед этим у него ещё есть работа. Необходимость что-то делать помогает собраться. Плевать, что от него будет разить водкой, что у него будут дрожать руки. Он умеет притворяться, он занимается этим всю свою жизнь. В детском доме, в школе, в университете, и позже, везде, где приходится сталкиваться с людьми. С Олегом, наверное, тоже. Может быть, с Олегом больше всего, раз он верил, что был им любим. Если бы Олег любил его, он бы не умер. Первым делом после душа Серёжа хватается за телефон, но чат остаётся неизменно пустым. Он смотрит на свое последнее сообщение так долго, что срабатывает автоблокировка. В зеркальной поверхности погасшего экрана отражается его бледное лицо. С мокрых волос на дорогой ковёр течёт вода, но Серёжа не может отвести взгляда. Голубые глаза почти жёлтые от усталости. Он пытается улыбнуться, и ему кажется, будто губы трещат, как разбитое стекло. По экрану ползут трещины, но Серёжа доволен. Он знает, что никаких трещин нет, знает, что его улыбка не превратиться в осколки, что он сможет это вынести. Он может улыбаться. Нужно потерпеть. Станет лучше. Он обещал вернуться к тебе любой ценой. Он все время обещал тебе то, чем не владел. Ты потерял Олега в тот день, когда поверил ему. Все детство Серёже твердили, что он трус и слабак. Его били, а он стоял на месте, безвольный, в абсолютном молчании, которое ещё сильнее выводило из себя обидчиков. В день их знакомства Олег спросил, почему он даже не пытался защититься. Он сказал, что если бы Серёжа хотя бы был шумным, то это отпугнуло бы часть мальчишек. Серёжа в ответ лишь пожал плечами. Он ничего не чувствовал, и только позже, когда обидчики уходили, сворачивался в углу и дрожал от шока и боли. Но это не было так уж плохо; сопротивление принесло бы большее унижение. Признание своей слабости казалось меньшим злом, чем притвориться тем, кем он не был, и все-таки проиграть. Серёжа не хочет больше сопротивляться. Он хочет быть трусом. Он хочет принять реальность, хочет, чтобы все закончилось. В его воспоминаниях Олег обещает никогда не уходить. В его воспоминаниях в светлых глазах искры веры — их бросили все, они никому не нужны, кроме друг друга, их все ненавидят, но у них есть нечто большее, чем любовь, и это чувство крепко, как смерть. В его воспоминаниях Олег не молчит, когда Серёжа просит его вернуться, и не отстраняется раздраженно от поцелуя в щеку. Серёжа, конечно же, не остаётся один на внезапно опустевшем перроне, среди бесконечного хаоса, ставшего продолжением его мыслей, не кусает губы, чтобы не завыть; ничего этого нет, потому что Олег пропускает свой поезд и разрывает контракт. Если бы Серёжа его любил, он бы отпустил его и ни в чем не винил, разве нет? Он снова открывает чат и смотрит на значок «не в сети». Серёжа уже знает, что больше никогда не будет ему писать: кто бы ни прочитал эти сообщения, он чувствует, что это не Олег. Какими бы ни были их отношения, Олег никогда не позволил бы ему остаться так надолго в этой безупречной пытке, в которую превратилась его жизнь. Серёжа чувствует, как умирает что-то внутри, как оно сворачивается и тлеет. Так и должно быть; он знает, что больше никогда не будет жить, что он сломан, что у него отобрали всё, и это невозможно ничем заменить. Серёже плевать. Он хочет закрыть глаза и никогда их не открывать, но стряхивает с себя боль, улыбается и делает шаг за дверь. Всё правильно. Всё так и должно быть. Ты научишься. Никто не узнает, что тебя больше нет. Тебе больше никогда не будет больно. Серёжа прислоняется спиной к стенке лифта и бездумно смотрит, как полоска света двигается по номерам этажей. Он знает, что никогда не сможет поверить, что Олег мёртв, равно так же, как никогда не поверит, что он жив. В этом нет никакого смысла. Ненависть привела их в этот мир, пустота забирала последнее, что в нём оставалось. Что ж, Серёжа действительно трус: он готов бороться с несправедливостью только когда она касается кого-то другого. Он чувствует, как усталость дрожью впивается в горло, и выпрямляет плечи. По стеклянным дверям лифта ползут трещины, из них течёт что-то чёрное, вязкое; Серёжа касается кончиками пальцев гладкой поверхности, зная, что ничего не почувствует. В отражении его глаза сияют золотом, и он улыбается. Этого тоже нет. Ничего нет, — и его в этом мире тоже. Лифт ненавязчиво звякает и останавливается. Он не хочет двигаться, но спокойно выходит в холл, наполненный жизнью; Серёжа идёт через царящий вокруг хаос и всё в нём такое же безразличное и мёртвое, как в день, когда он в последний раз видел Олега. Могло быть и хуже. В каждой зеркальной поверхности вокруг он видит тени, видит огонь, — и отворачивается. Не закрывай глаза. Тебе больше не будет страшно. Избавься от боли, она не вернёт его, не сделает его обещания правдой. Мне одному ты можешь верить. Ты веришь? Серёжа открывает дверь и щурится: тёплое утреннее солнце давит на уставший мозг, печёт глаза. Он больше ни во что не верит: ни боли, ни голосу разума, ни будущему, ни прошлому — воспоминания подводят, надежды угасают, боль искажает мир, разрушает его, разделяет надвое. У него нет сил сопротивляться — он больше и не хочет. Ты привыкнешь без него. Тебе понравится. Вот увидишь. Впусти меня. Ему безразлично. Он шагает по улице, и всё ощущается резко, больно, потому что он теперь один: навсегда, во всем огромном мире только он, до того дня, пока он не закроет глаза и не станет тьмой, которая его окружает. Лишь мысль об Олеге делает её менее осязаемой, но чувство это тускнеет, становится тонкой ниточкой к тому, что ещё живо бьётся, оплетает его тревогой то ли узнать, что это всё не по-настоящему, то ли поверить, что такой теперь будет его реальность. Серёжа всё ещё немного пьян. Мир смыкается вокруг него, но становится легче; он перешагивает через порог боли, вспыхивает изнутри, отвратительно обугливается. Вот так. Его больше нет, ты всегда знал, что он тебя бросит, но я — я останусь с тобой. Отдай мне свою боль. Он сдаётся, — знал, конечно, знал, всегда, потому что ничего не могло быть у них хорошо, потому что они с рождения были обречены, потому что любовь, на самом деле, не крепче смерти, — и вытаскивает эту боль из себя. Всё так, как есть, и всё встаёт на свои места. Мир рассыпается.

***