До того, как наступит утро

Петергоф. Конец августа. Вечер. Солнце уже пряталось за тучами, оставляя в залах покоев длинные тени. Стены отражали отблески позолоты и выцветшего шелка — всё здесь дышало роскошью и холодом. Воздух был тяжёлым от духов и недосказанных слов. Екатерина стояла у окна, удерживая лёгкий тюль пальцами, точно за него могла бы уцепиться, если бы всё рухнуло. — Вас давно ищет императрица, — сказал камердинер, прежде чем скрыться за створками двери. Голос его дрогнул, как у тех, кто знал слишком много и хотел знать меньше. Но Екатерина не пошевелилась. Она слышала, как дверь скрипнула вновь — на этот раз тише. Привычная поступь. Медленная, точная. Без страха, но и без чувства. Пётр. Он остановился у порога. Невысокий, темноволосый, с бледным лбом, на котором лежала усталость не по возрасту. Глаза были внимательны и насторожены, как у зверя, которого приручили, но не укротили. Он не носил парик — и это казалось почти вызывающим. — Вы не пришли на ужин, Екатерина Алексеевна. — И вы, Пётр Фёдорович, тоже, — ответила она, не оборачиваясь. Молчание. В нём — многое: упрёк, страх, нежелание говорить громко. — Вам стоит быть осторожнее, — тихо добавил он. — Осторожность — это вы, Пётр. Я же — только тень от вашей осторожности, — она развернулась, их взгляды столкнулись. — Вам не кажется, что жить, пряча всё, — всё равно что не жить вовсе? Он сделал шаг вперёд. — И всё же вы умеете улыбаться. Перед Елизаветой. Перед двором. Даже перед Салтыковым. Имя Салтыкова, будто яд, разлилось по воздуху. Она не отвела взгляда. — Вы ревнуете? — Я не знаю, что это, — Пётр поджал губы. — Возможно. Или просто устал смотреть, как вы ускользаете. Каждый раз, когда я думаю, что протяну руку — вы исчезаете. — А я думала, исчезаете вы. Он подошёл ближе. Между ними — воздух, наэлектризованный и тяжёлый, как перед грозой. Позади — окно и поздний свет Петергофа, впереди — только он, с руками, которые чуть дрожат, и губами, на которых нет улыбки, только сомнение. — Вы ведь ненавидите меня, — сказал он. — Так говорят. Так всегда говорят. Даже вы. — Я никогда этого не говорила, — прошептала Екатерина. Их пальцы коснулись — неуверенно, как в первый танец. Её ладонь легла на его запястье. Он не отнял руку. Не пошевелился. — Я помню, — сказал Пётр, — как вы читали в саду. Год назад. Я думал тогда: вы похожи на героиню романа, которую никто не прочтёт до конца. — А я помню, как вы играли на скрипке. Один раз. Больше при мне не решились. Почему? — Потому что вы смотрели на меня. Она чуть улыбнулась. Так, как не улыбалась давно. Не для двора. Не для матери императрицы. Только для него. Только сейчас. И он её поцеловал.

***

Комната Екатерины была тише самого Петергофа. Служанки исчезли, будто по велению духа, свечи были затушены — осталась только лампа на столике у зеркала. Свет скользил по коже, по бронзе, по стеклу. Она стояла перед этим зеркалом, будто в нерешительности, будто в ожидании, хотя точно знала: он придёт. Он не сможет не прийти. Тук. Два раза. И снова — тишина. — Войдите, — сказала она. Пётр вошёл. Осторожно. Словно в чужую жизнь. Но в этот раз он не стоял у порога. Закрыл дверь — медленно, но уверенно — и остался в полумраке, словно и сам был соткан из этого сумрака и огня. — Екатерина… Она обернулась — в ту же секунду. И между ними снова вспыхнуло то напряжение, что бывает только у тех, кто слишком долго отказывался от желания. — Почему вы пришли, Пётр Фёдорович? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Потому что… я устал быть в стороне. Устал делать вид, что ничего не чувствую, — голос его дрогнул, как будто сам не верил, что способен сказать это вслух. — Вам невыгодно чувствовать. — А вам? — Я уже заплатила. Много. За всё. Он подошёл ближе, коснулся её руки. Она не отняла её. — Екатерина, скажите… хоть раз — что это не только игра. Что всё это — между нами — не ради трона. Не ради Елизаветы. Не ради наследника. Она прижалась к нему лбом. Тихо, почти не дыша. Всё в ней сжалось — между «да» и «нет», между «могу» и «не имею права». — Я не помню, когда это началось. Не знаю, когда я перестала видеть в вас ребёнка. Вы молчали — но вы всегда были рядом. Слишком рядом, Пётр Фёдорович. — И это страшно? — Нет. Это — больно. Он прижал её к себе. Осторожно, как держат разбитую чашу, которую всё равно не могут выбросить. Их губы встретились вновь — в этот раз мягче, тише. Не как у любовников, а как у двух потерянных людей, что наконец нашли хоть что-то, что чувствуется настоящим. — И что будет утром? — спросил он, когда они сидели рядом у её стола, пальцы всё ещё сплетены. — Утром я снова стану великой княгиней, — сказала она, глядя в потускневшее зеркало. — А вы — моим мужем. Без любви. Без союзников. Без шанса. — Разве всё это — не шанс? — Только если мы сможем не предать друг друга, — она подняла на него взгляд. — А это труднее, чем завоевать империю. Он не ответил. Только сжал её ладонь чуть крепче. А за окнами уже светало.

***

Следующее утро. Малый зал дворца. Звон фарфора, шелест камзолов и вычурные фразы сопровождали утренний приём Елизаветы. Всё происходило, как всегда: сухо, парадно, тяжело. Екатерина сидела у стены, в полоборота к свету, в вычурном платье цвета мха, с руками, сложенными на коленях — идеально, будто вышитыми по лекалу. Она слушала разговоры о дипломатии, хлебе, графах и гвардии. Но слышала не слова. Она слышала, как Пётр вошёл в зал. Он был чуть позади императрицы. Всё тот же костюм, белый воротник, немного растрёпанная прядь у виска. Его глаза — утомлённые, но живые — метнулись к ней. И остановились. Она ответила ему взглядом. Не улыбкой — нет. Не движением. Только взглядом. И в этом взгляде было всё: то, что нельзя сказать. То, что нельзя забыть. — Их Величество спрашивают, где вы были вчера вечером, великий князь. Пётр выпрямился. Говоривший — граф Шувалов — ожидал ответа с лёгкой насмешкой в голосе. — Я… долго думал, — просто сказал он. — О будущем. Елизавета хмыкнула, услышав слова племянника: — Вы бывали в саду? Там лилии начали снова распускаться. Как в те годы, когда мы ещё верили в хорошее. Пётр посмотрел на Екатерину. Она не сводила глаз с гобелена, изображавшего Париса и Елену. — Кажется я всё ещё верю, тётушка, — сказал он.

***

Позже, уже вечером. В коридоре. Он ждал её. Конечно, ждал. Екатерина шла к нему, будто к пропасти. Но её шаги были уверенными, хоть сердце колотилось, как тогда, когда они стояли в полумраке её комнаты. — Что мы будем делать теперь, Пётр Фёдорович? — прошептала она, почти не поднимая головы. Он тихо ответил: — Жить. До тех пор, пока позволено. Пока ещё можно. Пока они не разорвут нас на части из-за жажды власти. — Или пока один из нас не разорвёт другого. Нависло долгое напряжённое молчание, говорящее о многом. Они стояли в тени мраморной колонны. Близко, но не касаясь. Не смея. И вдруг — только он, один шаг, — снова её ладонь в его. Их пальцы переплелись, быстро, прерывисто. Как в последний раз. — Я больше не позволю, чтобы ты исчезала, — сказал он. — Тогда не отпускай, — прошептала она. Их пальцы отпустили друг друга, когда снова показалась свита. Но в тот короткий миг, что длился дольше любого бала и тише любого указа, Екатерина и Пётр были не наследниками, не супругами, не жертвами и не игроками. Они были — собой. До того, как утро наступит вновь.