Люди переоценены.

— Эй, задроты, мы завтра идём знакомиться с моей девушкой, — бросила ЭмДжей, на секунду поднимая взгляд, тут же утыкаясь обратно в телефон. Пальцы быстро застучали по клавишам. — Что?! — Нед вскрикнул, покачнулся на стуле, едва не снеся свежее Лего, и тут же застыл. Осторожно, почти в танце, он обошёл конструкцию, пока Питер, нахмурившись, неуверенно придерживал шаткую постройку. Кажется, что-то пошло не так… — У тебя есть девушка? — Питер кинул на неё любопытный взгляд из-под ресниц, но тут же вернулся к Лего, закусив губу в раздумьях. — Ну, уже год, наверное… — ЭмДжей посмотрела на потолок, но после короткого сигнала телефона вернулась к переписке. Парни переглянулись, моргая. — А мы почему не знаем? — Паучок подал голос, стараясь вернуть внимание друга к постройке. Он глубоко вздохнул: тема «девушка Мишель» — интересная, но ещё одно неосторожное движение — и всё чудо, которое они собирали пару часов, рассыплется как картонный домик. — Как-то к слову не приходилось. А она почти сразу после того, как мы решили встречаться, уехала в командировку. — Она работает? Старше тебя? И как выглядит? А имя? Ты вообще нам ничего не говорила! — Питер затараторил, бросив Лего Неда и перекатившись поближе к подруге. — Джин Юна. Она… — ЭмДжей чуть приподняла голову и протянула, задумчиво: — Работает моделью. Ну, начала, по крайней мере. Ещё рисует и пишет песни — такое у неё хобби. — Корейка? — пробормотал Нед с ноткой недоумения. — Она полукровка, — отрезала ЭмДжей, даже не подняв головы. — Полукровка?.. — переспросил Нед, словно это объясняло всё и ничего одновременно. — У неё папа кореец, мама из Бруклина. Вечно спорят, кто испортил чили. — ЭмДжей чуть усмехнулась, всё ещё не отрываясь от экрана. Похоже, писала ей. — Модель, значит, — протянул Питер, садясь на корточки и глядя на Мишель снизу вверх. — Прям такая, с обложки? — Пока что с задворков обложки. Но её уже фоткали для местного бренда уличной одежды. Что-то с кислотными надписями и кепками, которые выглядят как перевёрнутые утки. — Звучит… модно, — протянул Нед, покосившись на свой свитшот с Чубаккой. — А она знает, что ты не любишь, когда трогают твои книги? — Она не дура, — ЭмДжей всё-таки оторвалась от переписки и глянула на него чуть прищуренно. — Первым делом спросила, какие закладки можно трогать. Я влюбилась. — Потрясающе. Настоящая романтика двадцать первого века, — Питер театрально закатил глаза. — Книжные фетиши, Лего и недосказанность. Слушай, а она точно существует? Может, ты её выдумала, чтобы казаться загадочной? — Да, Питер, — ЭмДжей на секунду задумалась, потом кивнула. — Я выдумала девушку, чтобы утереть нос двум гикам, которые считают романтическим жестом совместный пересмотр трилогии Звёздных Войн. Старой трилогии. — Хей! — в унисон возмутились оба. — Она прилетает ночью. Встречу в аэропорту. А вы — знакомитесь утром. Сюрприз. — Что?! — Нед снова подался вперёд, и Лего-постройка вздрогнула. — Не двигайся! — Питер резко шепнул, подхватывая крышу, которая уже начала ехать набок. — Если это рухнет, я уйду в изгнание. В Тибет. Без вай-фая. — Пацаны, — ЭмДжей чуть наклонила голову, её голос стал тише, почти искренним. — Мне реально важно, чтобы вы ей понравились. Наступила короткая, почти неловкая пауза. Даже телефон в её руках затих. — Мы постараемся, — Питер кивнул, не глядя, приклеивая очередную деталь. — И не будем задавать дурацких вопросов, — добавил Нед, после секунды. — Типа: «Ты точно не из BTS?» — Умнички. — ЭмДжей выдохнула. — Если что, она сама может за себя постоять. А если вы начнёте тупить, она просто отшутится. Или даст вам по лбу. — Ух, уже люблю её, — Питер рассмеялся. — Ну, не так сильно, — прищурилась ЭмДжей. — Иначе мне придётся ревновать. А ты не выживешь.

***

Флешбек. Нью-Йорк, год назад.

Нью-Йорк. Громкий, грязный, вонючий и вечно гудящий. Лето, но с намёком на дождь. И запахами метро. Там, где встречаются те, кто обычно не встречается. ЭмДжей стояла у старой книжной лавки, вытаскивая из рюкзака помятый том стихов Океимпо, который нашла у бывшего букиниста, обмотанный резинкой и пахнущий табаком. Пах, кстати, лучше, чем большинство людей в этом районе. На телефоне — десять непрочитанных сообщений от Неда, четыре от Питера, и одно от какой-то незнакомой цифры. Она проигнорировала всё. Небо гремело, грозя вылить тонны разочарования прямо на мозги. А ещё она забыла зонт. Питер бы что-то сказал в духе «по статистике, вероятность дождя растёт с каждым твоим фразом «да ладно, пронесёт». Он не с ней. Он сейчас с Недом, строит очередной супергеройский космодром из Лего. Она зашла в книжную. Там пахло плесенью, кофе и чем-то… корейским? Стоп. Это не запах. Это музыка. Едва слышная — кто-то включил саундтрек к дораме, но не какой-то попсовой. Это было странно нежное пианино, со скрипкой, будто кто-то в слезах гладил клавиши. ЭмДжей закатила глаза. Слишком мелодраматично. И тогда она её увидела. Девушка стояла на коленях — да, буквально на коленях — у нижней полки, в рваных джинсах, тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, и с массивными кольцами на пальцах. Волосы — чёрные, в мелких косичках, с обесцвеченными прядями, как будто она разорила салон красоты и ушла в анархию. На лице — толстые очки, в руках — толстая книга «Улисса» Джойса. Серьёзно? Кто, чёрт возьми, в реальной жизни читает Джойса на коленях? — Или ты так пытаешься показать, что у тебя глубокая душа, или у тебя очень специфический фетиш, — мрачно заметила Мишель, подходя ближе. Незнакомка вздрогнула, подняла взгляд. Глаза — карие. Но не мягкие. Нет. Охотничьи. Улыбки на лице не было. Она разглядывала Мишель, будто рентгеном. — А ты всегда так резко с незнакомцами? — спокойно спросила она. Голос — низкий, хрипловатый, с акцентом, едва уловимым. Не то корейский, не то южно-бронксовский. — Только с теми, кто держит Джойса так, будто он не кусок словесного мазохизма, — фыркнула Мишель. — Прости, это был не сарказм. Это был… щедрый подарок. — Тогда держи сдачу. — Девушка встала. Рост — чуть выше, чем ожидалось. Спина прямая, как у балерины. Она протянула руку. — Юна. Джин Юна. И да, я читаю Джойса не ради выпендрёжа. У него ритм классный. Как у джаза. Только для мозга. Мишель приподняла бровь, но руку пожала. — Мишель. Или ЭмДжей. Как удобно. Предупреждаю сразу: я не верю в любовь с первого взгляда. И вообще, я не очень хороша с людьми. — Отлично, — Юна кивнула. — Люди переоценены. Наступила пауза. Такая, когда хочется что-то сказать, но язык склеен клеем из внутренней тревоги и слегка учащённого пульса. — Что ты тут ищешь, кроме толстой книги, которую не дочитаешь? — выдала наконец Мишель. — Альбом. Старый, на развале. Папа привёз когда-то из Сеула, но я свой потеряла. Там были рисунки тушью и стихи. Он назывался «Чудовище в рисовом поле». Детская книжка, но со вкусом депрессии. — Звучит как моё детство. — ЭмДжей сморщила нос, потом усмехнулась. — Ты моделируешь грусть, да? — Нет, я просто её коллекционирую. Она хорошо ложится на плёнку. — Юна снова посмотрела ей прямо в глаза. — У тебя есть плёнка? — У меня есть гнев, старые книги и неудовлетворённость системой. — То есть да. Отлично. Они стояли, смотрели друг на друга. Без улыбок, без кокетства, без этих «ой, ты тоже любишь смотреть в потолок?» Нет. Это была встреча двух, кто не умеет любить как «нормальные». Кто говорит искрами, а чувствует, будто дерутся с кем-то внутри. — Ты хочешь пойти со мной на выставку в пятницу? — вдруг спросила Юна. — Ты приглашаешь меня на свидание? — Нет. Я зову тебя на выставку, где ты будешь молчать, пока я буду смотреть на вещи, которые делают меня печальной, и потом мы обсудим, кого из нас искусство ранило сильнее. ЭмДжей медленно кивнула. — Подходит.

***

Нынешнее время.

Утро началось с того, что Питер пролил апельсиновый сок на крышу из Лего. — Это знак, — мрачно сказал Нед, — Бог не хочет, чтобы мы закончили эту башню. — Бог хочет, чтобы я отмыл липкий апельсиновый ад с деталей ручной сборки. — Питер закатил глаза, стряхивая прилипшую оранжевую «плитку» с пальцев. С кухни донеслось тихое: — А вы как всегда великолепны в стрессовых ситуациях. Надеюсь, с живыми людьми вы тоже так же себя ведёте? — А? — Питер моргнул. — Что? И тогда Юна вошла. Без пафоса. Просто шагнула в комнату, будто здесь уже была. На ней — свободные светлые брюки и чёрный лонгслив, закатанный по локоть. Волосы собраны в небрежный пучок, на шее — тёмное ожерелье в виде чернильного пера. Без макияжа. Без шума. Но комната будто притихла сама. Питер привстал, чуть не опрокинув остатки Лего. Нед уставился, рот приоткрыт. ЭмДжей — абсолютно спокойна, как будто просто принесла домой книжку. — Ребята, это Юна, — сказала она. — Юна, это те самые гики, которых я тебе описывала. — Ага, — Юна кивнула. — Лего-фанаты, обожающие пауков, с внутренним монологом в стиле комиксов и уровнем тревожности выше, чем у человека на собеседовании в «СтаркИндастриз». — Ты… это всё с фотки поняла? — пискнул Нед, всё ещё не моргая. — Нет. ЭмДжей переслала голосовое, где ты спорил с Питером, кто бы победил: Человек-Паук или Джедай с аллергией на паутину. Было… информативно. — ЭТО БЫЛО ЧАСТНОЕ ГОЛОСОВОЕ! — простонал Питер. Юна не улыбнулась. Она слегка наклонила голову. — У вас очаровательный уровень абсурда. Мне нравится. Мишель села на подлокотник дивана, потянув Юну за руку, и та без слов устроилась рядом, поджав ногу. — Ладно… — Питер прочистил горло, с усилием собирая остатки уверенности. — Расскажи что-нибудь о себе. ЭмДжей, кхм, немного… недоговаривала. — Я не люблю сюрпризы, — сразу сказала Юна. — Поэтому сама — и не сюрприз. Я рисую. Моделирую. Иногда пою. А иногда ем мороженое и реву под старые дорамы. Как и все нормальные люди. — О, relatable, — пробормотал Нед. — Вижу, вы уже дружите, — заметила ЭмДжей, скрестив руки. — Не совсем. Мы всё ещё в стадии «я не знаю, можно ли шутить про мультики в её присутствии». — Питер поднял палец. — Но это временно. — Шути, — кивнула Юна. — Я люблю странный юмор. Если ты не шутишь — я начинаю думать, что ты серьёзный. А серьёзные люди вызывают у меня сыпь. Питер нервно хихикнул. Нед, наконец, моргнул. — Значит… вы с ЭмДжей… — он запнулся. — Уже давно? — Год. Почти. Но активно — всего пару недель. Я была в командировке. — Где? — машинально спросил Питер. — В Сеуле. Потом — Париж. Съёмки. И пара дней тишины в Осло. — Тишины? В Осло? — переспросил Нед. — Никто не говорит, кроме оленей и рыбака, который бросил мне скумбрию вместо комплимента. Было душевно. — Ладно… я сдаюсь, — выдохнул Питер. — Ты официально страннее, чем ЭмДжей. — Спасибо, — одновременно сказали обе. На секунду в комнате стало тихо. Комфортно-тихо. Не «я не знаю, что сказать», а «нам тут хорошо». Юна повернулась к Мишель и, почти незаметно, зацепила её мизинец своим. Мишель не улыбнулась. Но Питер вдруг понял: это была та редкая сцена, где всё между строк — и не для чужих глаз. — Ладно, — пробормотал Нед. — Прости, но я всё ещё хочу спросить. Ты точно не из BTS? Юна медленно повернулась к нему. — А ты — точно не из Симпсонов? ЭмДжей прыснула. Юна слегка улыбнулась. Питер расслабился. Башня из Лего дрогнула, но не упала. И это было уже победой.

***

Флешбек. Нью-Йорк. Около года назад.

Пятница. Вечер. Нью-Йорк потел и дышал асфальтом. Где-то вдали взревел мотоцикл, кто-то орал на улице на испанском, кто-то целовался прямо на крыльце чужого подъезда. Всё как всегда. Мишель пришла раньше. На выставку, как договаривались. Стояла у стеклянного фасада галереи — здание выглядело как нерешённая архитектурная загадка: слишком много углов, слишком мало смысла. Выставка называлась «Грани себя». И всё бы ничего, если бы не подзаголовок: «Идентичность в эпоху растворения границ». Философская блевотина, подумала ЭмДжей, и всё равно не ушла. Юна пришла точно в 19:00. Часы, видимо, у неё вшиты в кости. Сегодня она была в чёрной юбке до колен, ботинках на толстой подошве и коротком пиджаке. Волосы — собраны в высокий узел, на лице — стрелки, но не театральные, а аккуратные. Всё это выглядело как «я старалась не стараться». — Ты выглядишь как герой пост-апокалиптической дорамы, — сказала Мишель вместо «привет». — А ты — как тот персонаж, который выживает, потому что всем ссыт в душу. — Юна кивнула в знак признательности. — Это комплимент. Они молча вошли. Внутри пахло свежей краской, чуть-чуть вином и тонким потом тревожных посетителей. Свет — холодный, белый, как в операционной. Люди ходили, молчали. Или делали вид, что понимают искусство. На первой стене — портрет. Женщина с размытым лицом. Масло. Грубые мазки. Лицо будто плывёт. Тема: «Я — никто», гласила табличка. Кто-то фоткал. Кто-то плакал. Кто-то зевал. — Она будто разваливается, — пробормотала Юна. — Или она просто уже устала держать форму, — добавила Мишель. — Мне близко. — Ты всегда так: всё сводишь к усталости? — Ты всегда так: всё переводишь в эстетику? Они посмотрели друг на друга. Ни улыбки, ни злости. Просто — честно. И пошли дальше. На втором этаже была инсталляция: зеркала, растянутые в разные углы комнаты, будто кто-то разбил отражение мира и теперь просит собрать. — Люди здесь видят себя слишком буквально, — сказала Юна, шагая между бликами. — Никто не спрашивает: «А кто тот, кого я вижу, когда никто не смотрит?» — Когда никто не смотрит, я ем орешки в постели и читаю старые фанфики, — отозвалась Мишель, присаживаясь на подоконник. — Это и есть честность. Без позы. Самое страшное и самое ценное. Юна села рядом. Ноги скрещены. Локти на коленях. Она достала из сумки чёрный блокнот, порисовала пару линий. — Ты рисуешь? — удивилась Мишель. — Нет. Я… фиксирую. Знаешь, как можно поймать мысль на бумаге, пока она не выскользнула? — Я обычно ловлю их в гневе. — Это тоже метод. Позже они вышли. На улице лил дождь. Мелкий. Как упрёк. Мишель не взяла зонт. Юна — да. Но не раскрыла его. Просто вышла, будто дождь был ей за друга. — Хочешь в кофе-шоп? — спросила Юна. — Если там есть горячее и нет людей, — кивнула Мишель. — Там есть стулья. И старый проигрыватель. Думаю, это спасёт. Они шли молча. Мишель смотрела на асфальт, на отражение уличных фонарей в лужах. Где-то впереди парочка стояла под одним капюшоном. Где-то сзади лаял мокрый пёс. — Мне с тобой… тихо, — вдруг сказала Мишель. — Плохо? — не оборачиваясь, спросила Юна. — Нет. Страшно. Потому что я не привыкла быть без паники рядом с кем-то. Юна остановилась. Обернулась. У неё был очень спокойный взгляд. Слишком спокойный. Как у человека, который уже прошёл то, что ты ещё только учишься переживать. — Значит, не убегай. Просто иди со мной. Пока не научишься. Я подожду. Они стояли. И молчали. И в этой тишине было громче, чем в любой песне.