пепел на губах.

Город дышит копотью и болью. Война закончилась, но не для таких, как Шелби — просто сменила свою форму. Он больше не воюет в окопах и не роет тоннели, но сражается на улицах, в подпольных клубах, в переулках и пабах, где закон, скорее, это пистолет и холодный рассудок. Она — доктор Душанна Сепеда, молодая женщина с тихим голосом и руками, что привыкли к густой, теплой крови. Работает в полуразрушенном госпитале для ветеранов, куда свозят тех, кому больше некуда идти. Ее кабинет — последнее пристанище для сломленных мужчин, которые даже после войны не могут найти покоя.

Первая встреча.

Дождь стучит по жестяной крыше госпиталя, когда Томас впервые переступает его порог, появляясь у нее поздно ночью, под руку с окровавленным Артуром. Очередная перестрелка, после которой было особенно опасно возвращаться домой, и тетушка Полли как раз невзначай упомянула госпиталь для ветеранов этим утром, будто знала, что ее мальчики вот-вот да набредут на неприятности. — Помоги ему, — бросает Томас, даже не представившись. Лишь один раз поднял на нее глаза: каштановые волосы струились по плечам, полная фигура обрамлялась белым врачебным халатом, а карие уставшие глаза смиряли то его, то брата взглядом. Она не пугается ни его тона, ни крови, ни пистолета за поясом. — На стол. Быстро, — ее голос ласковый, монотонный. Томми стоит в углу, курит, молча наблюдает. Ее движения точны, уверенны и нежны, но когда она сжимает пинцет окровавленными пальцами в белой перчатке, он замечает, как эти ее пальцы, тонкие и бледные, слегка дрожат. И вовсе не от страха, не от испуга. Рукава халата слегка задираются. На правой руке — шрам от ожога, старый, грубый. Кожа исполосована шрамами. На левой не осталось и живого места. Точно ангел военного госпиталя. — Вы лечите всех подряд? — спрашивает Томас, чтобы разрядить тишину. — …Только тех, кто хочет жить, — отвечает она, не отрываясь от раны. Сил на разговоры о глубоком и душевном не было. Душ не спрашивает, кто они. Не спрашивает, почему у Артура ножевые раны, а не пулевые. Она просто делает свою работу так же, как и всегда. И это его зацепляет. Когда все кончено, она снимает окровавленные перчатки и впервые смотрит на него. — Выживет. Но вам стоит уходить — полиция ведь уже знает. Томас медленно выдыхает дым. — Откуда ж? — спрашивает, не выдавая удивления от ее проницательности. — Ваш человек подозрительно пахнет порохом и морской водой. А у доков сегодня ночью как раз был рейд контрабандистов, — она моет руки в тазе с водой, и та розовеет. Алая жидкость полностью заполняет таз, блеща под светом лампы. Он оставляет на столе пачку фунтов, а женщина даже не смотрит.

Ночные визиты.

Топас начинает приходить к ней даже тогда, когда никто из его людей не ранен. Просто сидит в углу ее просторного кабинета, курит, иногда приносит импортный виски. Душанна смущенно благодарит его и прячет бутылки в тумбу рабочего стола. — Почему вы снова здесь? — однажды спрашивает она, скучающе протирая спиртом инструменты — будто заняться ей больше было нечем. В кабинете тишина, лампа с тусклым желтоватым светом периодически мигает. — Тише, чем в «Гаррисоне», — отвечает он, но это не вся правда. — Это точно. — усмехается, мотая головой. Переодически, утопая в кресле в ее кабинете, он ловит этот взгляд — она сидит напротив, с книгой в руках, но не читает, а смотрит на него с робостью и нежностью. Однажды Шелби застает ее спящей за столом, щека прилипла к медицинской карте пациента. Он набрасывает ей на плечи свой пиджак — и вдруг замечает, как безмятежно она выглядит. Как изящен ее нос с горбинкой, пряди ее каштановых волос, спадающих на лицо. Пальцем касается щеки, убирая волосы за ее ухо. Душанна сморщила нос, и Томас мимолетно улыбнулся. Проснувшись, она находит на столе бутылку дорогого виски и записку: «Для лучшего доктора в Бирмингеме». Жаль, что она не пьет.

Шрамы.

Однажды ночью он приходит к ней пьяный, с рассеченной бровью и пустым взглядом. Часто дышит, верхние пуговицы его рубашки расстегнуты, пот стекает со лба. — Вы видели их снова, — самой себе подтверждает самые страшные мысли она, понимая, какие призраки бойни по следовали Томаса. Душанна сама прошла через войну, ее руки постоянно дрожат при виде раненных мужчин, а шрамы этой самой войны на всем теле каждодневно напоминают — последствия кровопролития все еще остались с ней. Но она была готова идти дальше. Шелби не отвечает. Просто садится на койку, стиснув зубы, пока она бережно обрабатывает рану. Ему больно не от шипящей перекиси на коже, вызывающей режущую боль, а от мыслей в своей голове. От осознания, что прошлое его не отпустит. Он всегда будет на войне. — Они кричат, Душанна, — вдруг говорит он, и его голос звучит чужим, сломанным. Сепеда никогда не слышала его таким. — Каждую ночь. Женщина кладет руку ему на плечо, он не отстраняется. Душанна обжигает своим прикосновением, хотя скорее это был обычный прилив тепла, от которого Томас давно уже отвык, и который не может позволить себе испытывать вновь.

Момент слабости.

Дождь. Поздняя ночь. Он приходит к ней мокрый, дрожащий, и далеко не от холода промозглой ночи. — До каких пор? — голос Душ звучит резко, впервые за все то время, что они знакомы. Томас никогда раньше не слышал ее такой печальной — До каких пор ты будешь хоронить себя заживо? Он смотрит на нее, в глазах — вся война, весь ужас, вся пустота. А в ее — попытка оправиться от последствий, желание жить и любить. — Пока не устану, — отвечает он. — А потом? Он не заходит в ее дом. Стоит под дождем, глядя на нее сверху вниз. Томас наблюдает, как она медленно подходит к нему, ее шаги безмятежные. Душанна смотрит на него уставшими от недосыпа глазами. Дождь окатывает ее с ног до головы, платье становится мокрым, а волосы быстро темнеют от влаги. И тогда она целует его — нежно, но с отчаянием, как будто это последний шанс и последняя их встреча. Он медлит, но отвечает ей тем же, не спеша сжимая платье в кулаках, словно утопающий, цепляющийся за соломинку. Медленно вваливается в ее дом, капли дождя с его кожи капают на ее руки, на ее губы, пока мужчина пытается ухватиться за ее запах лавандового масла. На мгновение кажется, что все может быть иначе. Утро застает их в ее узкой и сладко пахнущей постели. Он просыпается от ее дыхания на своей груди. Томас смотрит на ее тело: шрамы по всей спине, словно от розги, на руках ожоги, грудь исполосована ножевыми порезами. Его поражает ее стойкость: его маленькая Душ столько всего пережила. И он даже гордился ею. Но вспоминал, что у них нет будущего. — Я ведь не могу тебя спасти, — шепчет она. Он вновь слышит эту печаль в ее голосе. — Я знаю. Затем он уходит, не оборачиваясь.

Две параллели.

Она стоит у окна на табурете, смотрит, как далекие дома растворяются в утреннем тумане, опустившемся после дождя. В руках сжимает тугую веревку, жесткий ворс больно врезается в ее мягкую кожу. В сердце у нее обреченная пустота, которую больше ничем не заполнить. На столе — его недокуренная сигарета и пятно крови на простыне. Глаза наполняются слезами. Он — в своем кабинете, дома. С первого этажа доносятся возгласы тети Полли, вновь решившей облаять Артура. В ящике стола — окровавленный носовой платок — ее, оставленный однажды в очередную их встречу. Он спрятал его как можно дальше, чтобы не терзаться. Выкинуть не позволяет совесть, но и смотреть на частичку ее души он не может. Оба думают об одном. И оба не сделают шаг.