Тонуть в тебе

Дилан, которому не довелось познать за свою жизнь настоящей любви. Грубый, прямолинейный и, что уж смеяться, ему не была интересна жизнь в том смысле, к какой стремились все вокруг. Он ненавидел эту спешку, стереотипы кислотой жгли разум, а желание всех и каждого, — слышно от любого второго чайника, — стать лучше, выше, больше — вымораживали предельно. Дилан кутался в неизменно чёрное худи, закрывал уши наушниками, крутил на повторе громкие мелодии и от греха подальше не задерживал внимание ни на чем, что вызывало розовые сопли у законченных романтиков-идеалистов. Знал, как люди легко на шею другого способны повесить ярлык: один, второй, третий, — пока твоя личность не обрастет ими, создавая сплошь мерзкие представления и никогда — тебя самого. Но Лололошка, этот странный и несоответствующий ни единой норме морали и общества, обладал необычным человеколюбием. Даже когда его попрекали, гоняли и не желали ни во что ставить, мол, плевать на твои желания и занятость, сделай как просим и всё тут! А Лололошка что? Тихо-мирно кивает и делает. На чужом лице никогда не разобрать эмоций, ведь глаза плотно спрятаны за стёклами очков. Порой и ту часть, что открыта была, прятал клетчатый шарф. А Дилан иначе не умел понимать, что кроется в чужом поведении. Да и хотел ли он этого? Нет, определённо нет. Ему не до мотивов странных парней. Однако эта загадочность манила к себе. И тишина, которая раньше казалась болтливостью, внезапно стала ощутима на физическом уровне. И Дилан, черт бы его побрал, уже не мог просто смириться и сделать вид, что этого нет. Не мог просто с насмешкой отделаться от фигуры, которая вроде и всегда рядом, поблизости, но в какой-то момент — до одури пусто, потому что Лололошка на самом деле редко находился с ним в одном пространстве. Дилан совсем не заметил, как любопытство и что-то доселе неизвестное разъедали естество изнутри. Они подстёгивали наблюдать больше, запоминать, слышать и слушать. Он слушал шаги, следил за руками и искал улыбку. Ведь тот, кто стремился понравиться каждому, просто не мог скрывать от мира улыбку. Это казалось логичным. Правильным. Но Лололошка и близко не подходил к понятиям «логика» и «правильность». На его лице ни разу не промелькнула улыбка. По крайней мере каждая — удар под дых, настолько являли собой пустую натянутость. Просто этого не понять, не увидеть. Это можно только почувствовать на каком-то интуитивном уровне. Дилан избегал Лололошку, когда понял. Когда заметил, что стал уделять излишне много времени на то, чтобы собрать паззл воедино. И будто нехотя он поддавался. Детали прояснились, однако причина их существования всё ещё не ясна. Потому что Лололошка не рассказывал. Он в принципе никогда не говорил на самом деле и ни одна душа не пыталась поинтересоваться: кто же такой Лололошка? Дилан осознал, что тонет. Тонеттонеттонет. Ведь там, где раньше крутилась одна мысль — «странный», появилась совершенно новая. «Он как призрак». Призраки умели исчезать. Призраков не видел никто. Призрак равен отголоску, небылице, случайной выдумке воспалённого мозга. — Останься, — Дилан шепчет в надрывной мольбе. Жмётся к чужому плечу лбом, жмуриться до боли. Знает, что не имеет права просить. Не может заставить Лололошку остаться, перестать исчезать. Он уже и не помнит, когда возвёл Ло вопреки до недосягаемого идеала. Нет. Не так. Лололошка не был идеален. Никогда. Он словно соткан из эфемерности. Как призрак. Дилан крутил эту крамольную мысль. Долгие-долгие месяцы он по частичкам собирал портрет. Сам не знал, как привязался, как вобрал в себя дурные привычки и что ещё более пагубно: внезапное желание жить. Жить, чтобы любить. Любитьлюбитьлюбить. Прикасаться, но никогда с намерением испачкать. Только лишь аккуратно, безмолвно, без напористости, без ожидания. Быть рядом, смотреть в глаза — голубые-голубые, глубокие, усталые, печальные, но всё равно упрямые. Такие, каких Дилан не видел ещё ни у кого. Такие, которые он будет искать и всё равно не найдёт. Потому что очки скрывали их. И всё же он знал, какие они. Видел в те моменты честности: такие редкие, такие ускользающие сквозь пальцы. Ощущать тепло. Будто его никогда не было. Это не то тепло, которое возникает, когда припекает солнце. И не то, что искусственно дарит батарея. Оно другое. Не описать словами, лишь почувствовать, когда вот так, просто — прижимаешься ближе и дышишьдышишьдышишь. Не сжимаешь, не держишь, просто рядом, просто потому что разрешили такую вольность. Ведь Лололошка — призрак. Призрака не коснёшься, не ощутишь. Но со временем этот, для кого угодно, — призрак, — но не для Дилана, стал осязаем. «Останься…» — мысленно скулит где-то уже на грани между небом и землёй, потому что, кажется, он сходит с ума. Кто же просит у призрака что-то столь невозможное? Как он, тот, кто не умел любить, ценить и заботиться, сейчас допускал до себя все эти чувства и желания, что зудели на кончиках пальцев? И Дилан тонет. Тонет в том, кто придал его полумраку свет. В том, что показал ему больше, чем сам желал познать. Подарил смысл жизни, которого не просили, но всё равно… Невозможный. Таких не существует. Разве можно просить что-то у того, кого не должно здесь быть? Кого просто не может быть. Вселенная не может позволить, чтобы ОН был. — Я останусь. Тихоетихоетихое. И в голове так… Плохо и хорошо. Хорошо и плохо. Хочется кричать и плакать, смеяться и упасть одновременно. Но вместо этого — Дилан чувствует тёплые руки на своей спине. Его обнимают, жмутся в ответ и где-то на периферии ощущений — опускают голову на его же макушку. Сердцем к сердцу. Лололошка… Теперь не призрак. Дилану не надо никаких наград, когда в его руках нечто большее, чем любые достижения мира. Потому что призрак стал осязаем. Потому что Лололошка был с ним, дышал в унисон и бесконечно грел. Впервые в голове стало спокойно. Они делили умиротворение на двоих. Потому что один сделал призрака человеком, а второй подарил жизнь тому, для кого она была бессмысленным словом.