Прощание Крейга

Я точно не знаю, как мы с Кенни стали друзьями. Наши компашки никогда не ладили между собой. Это просто... произошло. Без громких слов. Без причины. Без "эй, давай тусить вместе". Просто как будто вдруг оказалось, что мы — в одной и той же тарелки. Мы не шутили друг с другом. Не звали друг друга по именам без причины. Не обменивались мемами в чате. Мы просто... иногда были рядом. Я не помню, кто из нас первый заговорил. Наверное, он. И, наверное, под чем-то. Почти всё, что он говорил, звучало как сказанное в полусне. Мутно, как будто сквозь воду. Или сквозь дождь. Слова, которые оставляют след только на внутренней стороне черепа. Иногда я слушал — и не понимал ни черта. Но почему-то эти фразы цеплялись, как сорняки. Обрастали мыслями, воспоминаниями. Как будто он говорил не мне, а какой-то версии меня, которую я ещё не встретил. Всё это было странно. И слишком тихо. Тихо, как в доме, где кто-то недавно умер. Мне кажется, мы не были друзьями. Мы были... чем-то другим. Помню тот день словно на Яву. Было пасмурно. Настолько, что даже в полдень казалось — вечер. Небо висело низко, тяжёлое, как крышка гроба. Ни птиц, ни солнца, ни ветра. Только серость — вязкая, липкая, забивающаяся в нос. Дождь не лил. Он просто... присутствовал. В воздухе, в тумане, в ткани одежды. Как будто ты дышишь водой. Как будто мир гниёт медленно, изнутри. Капли стекали по проводам, прыгали с ржавых козырьков, разбивались о мусорные баки за школой. Всё казалось чужим. Даже знакомые стены. Даже мой собственный шаг. Город будто застыл в моменте перед чихом, перед вспышкой молнии. Знаешь это чувство? Когда всё вокруг замирает, как будто ждёт, когда ты облажаешься. Кенни сидел на бетонной плите за старым спортзалом, будто так и родился там. Оранжевая толстовка на нём намокла и потемнела, как мандарин, забытый на снегу. Местами — грязная, с разводами. От неё пахло пылью, потом, и чем-то металлическим. Его взгляд был направлен куда-то в туман, туда, где ни хрена не видно. Он щурился, будто видел там что-то конкретное. Может, улицу. Может, фигуру. Может, очередную галлюцинацию. Сигарета болталась между губ. Пепел почти не сыпался — он просто плавился, как воск. Кроссовки были старые, с продранной тканью у пальцев. Шнурки мокрые, в них можно было утопить насекомое. Ногти — с грязью. На левой руке — бурый след, похожий на ожог от зажигалки или чего-то хуже. Он сливался с фоном. Как граффити, которое давно никто не замечает. Как стена, на которую больше не обращаешь внимания. Он не выделялся. Он исчезал. — Всё заканчивается, когда доходишь до кайфа, — сказал он вдруг. Голос — почти шёпот. Будто говорит не мне. Или вообще не человеку. — Что? — вырвалось у меня. И я даже не понял, говорил ли он вслух. — Ничего, — он усмехнулся. Ленивая, надломленная гримаса, без света в глазах. — Просто мысль. Я хотел спросить: ты под чем? Хотел сказать: может, хватит? Хотел... что? Хотел, чтобы он просто замолчал. Или сказал хоть что-то нормальное. Он всегда говорил такие вещи, будто бы вполголоса — и всегда будто под чем-то. Не крича, не нывая. Как будто делился погодой. Я считал это частью образа. Или частью ломки. Всё, что он делал, всегда было между образом и правдой. Я не воспринимал всерьёз. Никто не воспринимал. Таких моментов между нами было слишком много. Слишком много, для людей которые не были даже друзьями. Я помню как он рассказывал о своих смертях, как будто это были смешные истории с летних лагерей, в которые ходили нормальные дети нашего возраста. Мы давно уже были ненормальными. В Южном Парке не было нормальных детей. Только такие как я, и такие как Кенни. Остальные дети, были чем-то между мной и Кенни. Мы были две пративополности. Воздух стоял густой, будто его забыли проветрить. Ветви деревьев не шевелились — даже не от дождя, не от ветра, не от жизни. Просто висели, как мёртвые руки. В каплях на асфальте отражались жёлтые лампы — тусклые, уставшие. Свет у них был не настоящий, как в продуктовом уценочном холодильнике. Асфальт был липкий от старого дождя. Сырость просачивалась сквозь подошвы, тянулась к лодыжкам, как будто что-то снизу хватало тебя за щиколотку. Кенни сидел, разложив ноги, как будто ему всё равно. Колени грязные. Джинсы тянутые, и на одной штанине что-то, похожее на засохшую кровь. Худи, вечно оранжевое, потемнело до бурого. Ткань мокрая, облепляла плечи, как вторая кожа. В его лице было что-то странно детское. Губы сухие. Под глазами — синева. Не мешки — а настоящие тени. Как будто он давно спал в земле. Он улыбался, уголком рта, криво, почти устало. Я смотрел на Кенни, но не отвечал. Может, потому что боялся, что слова прозвучат слишком не так. А может, потому что знал: Кенни всё равно услышит только то, что хочет. На фоне шумела трасса — далёкая, как будто из другого мира. Машины плыли, как призраки. Влажные, как будто промокшие насквозь. Пахло мокрым бетоном, табачным дымом и чем-то химическим — что-то, что могло быть клеем, а могло быть просто временем. Мне всегда было насрать на мнение людей, но почему-то в такие моменты голос затихал. — Ты думаешь, я вру? — вдруг спросил Кенни. — Что я всё это придумываю, чтобы не чувствовать себя полным дерьмом? Я не ответил. Только моргнул медленно. Раз. Это я помню точно. Помню как Кенни пропал из виду на одно мгновение, как всё стало чёрным. — Ты прав, кстати. Я — дерьмо. Но я и правда не умираю. — Он повернул голову ко мне. — Как говорят, дерьмо не тонет. Помню, как мы сидели в тишине. Два силуэта, вырезанные из мокрого картона. Среди сырости, среди заброшенных эмоций, среди города, который давно устал от людей. Помню, как думал, что чем-то Кенни похож на Твика. Эти странные встречи с Кенни проходили крайне редко. Наверное поэтому я так чётко запомнил каждую из них. Запомнил как каждая прядь волос лежит на его голове, как свет падает на его курносый нос и кожу. В коридорах пахло едой из пакетов, грязными подоконниками и влажными куртками. Всё — в полумраке: лампы мигали, кто-то громко ржал на другом конце. На лестнице кто-то уронил поднос, кто-то матерился, кто-то шлёпал по лужам от ботинок. Я глазами искал блондинистую голову Твика, но наткнулся на его. Кенни стоял у шкафчиков, будто ждал кого-то. Или не ждал. Просто стоял. В руке — пачка "спрайта", внутри которой явно было не то. Возле него крутились двое. Младшие, третиклашки. Слишком нервные, слишком тихие. Он им что-то передал. Один быстро сунул свёрток в карман, второй засмеялся, неуместно громко. Всё это заняло секунд десять. Я хотел — честно — хотел подойти и сказать: Ты охренел? Здесь, во время обеда? Хотел сказать: Хватит. Серьёзно. Это не круто. Это дно. Но не сказал. Потому что перед глазами всплыло совсем другое. Его лицо — в крови, с рассечённой бровью. Его тело — как мешок, брошенный в мусорный бак за спортзалом. Потому что я видел, как его выносили, как просто швырнули, как старую тряпку. Я тогда сел рядом. Не спрашивал, что случилось. Не предлагал помощи. Просто... сел. И мы сидели, обмотанные запахом тухлого картофеля и прогнившего пластика. Он тогда только сказал: — В мусорке, кстати, теплее, чем дома. И я ничего не ответил. Я и сейчас ничего не сказал. Просто прошёл мимо. Сделал вид, что не заметил. Хотя заметил всё. Пусть думает, что это из-за моей "слабости к блондинкам". Пусть думает, что мне плевать. Это просто ещё одна причина контролировать себя. Я не знаю, сдерживаю ли я злость, или просто не хочу сломаться раньше него. Он же потом подошёл. Когда всё уже прошло. Прислонился к шкафчику, достал сигарету. Лицо спокойное. Голос — как всегда, будто говорит между вдохами. Он что-то сказал. Я не слушал. Только кивнул. Как будто мы договорились не говорить о важном вслух. Или просто не говорить. А так, обычно... Я не ищу его. Серьёзно. Это не как в фильмах, где герой бегает, спрашивает, находит пустые места. Я просто... смотрю. В столовой — между столами, за колоннами. В очереди в душной аптеке у школы. На скамейке возле остановки. За спортзалом. У автомата с газировкой. На крыше, где он раньше сидел и курил одну за одной, словно мог выкурить себя до конца. В этих местах нет ничего особенного. Только привычка. Только движение глаз, которое случается до того, как я это понимаю. Я разговариваю с другими. Сижу за партой. Слушаю, как училка говорит про то, как Америка "развивалась". Кто-то шутит. Кто-то пинает меня под столом. Я киваю. Улыбаюсь даже. А сам — смотрю на дверь. Я всегда смотрю на дверь. Как будто он должен войти. Как будто опять опоздает на двадцать минут, швырнёт рюкзак на пол и скажет что-то вроде: — Извините, застрял в аду, пришлось возвращаться пешком. И все рассмеются. Даже те, кто его не любит. А я — ничего не скажу. Просто посмотрю. Как всегда. Так что бы думал, что мне не важно. Иногда, когда иду домой, я вижу, как кто-то курит у перехода. В оранжевом. И у меня сжимается что-то внутри. Не сердце. Ниже. Где-то между дыханием и головой. Но это не он. Никогда не он. Я это знаю. Но всё равно поворачиваюсь. Всё равно смотрю. Всё равно думаю: а вдруг? Я жду. Я жду тебя. Не специально. Не как надежду. А как состояние. Как фоновый шум, как тиканье часов, как скрип в стене. Просто есть. Мир идёт дальше. Все идут дальше. Только я — как будто на шаг медленнее. Потому что я всегда оглядываюсь. И всегда, в каждом углу, в каждом угаре, в каждом запахе дыма и звуке зажигалки — я жду тебя. Даже когда не думаю о тебе. Даже когда думаю, что забыл. — Я не могу умереть, — говорит он, развалившись на старом диване в чьей-то брошенной квартире. — Серьёзно. Я не могу. У него на лице что-то между улыбкой и пустотой. Глаза закатаны к потолку. Вены красные. Он мокрый от пота. Комната пахнет плесенью, тухлым мясом и чем-то слащавым, химерным, как подпалённый сахар. Я стою у стены. Смотрю, как он скручивает сигарету, даже не глядя. Руки у него дрожат. Под ногтями — чёрное. — Я пробовал. Несколько раз. — Он затягивается. Дым изо рта идёт рывками. — Но я как... как глюк в системе. Меня выкидывает обратно. Всегда. И я не знаю, что срывает меня в этот момент. Может, запах. Может, то, как он говорит это всё, как будто гордится. А может, то, что я слышу это уже в сотый раз. — Ты несёшь хуйню, — говорю я. Голос не мой. Потому что я никогда не отвечаю ему. Он сухой и резкий, будто им не разговаривали неделю. Он всегда был чуть глубже чем у других ребят. Он поворачивает голову. Улыбается. Опять. Как будто мы играем. — Да ладно, чувак... — Нет, блядь, не ладно, — говорю я. — Ты не бессмертный. Ты просто постоянно под чем-то. — Я делаю шаг вперёд. — У тебя не особенность. У тебя зависимость. И ты в неё веришь. Он улыбается ещё шире. Но глаза щёлкают. Он не ожидал. Он, видимо, думал, я всегда буду молчать. — То, на чём ты сидишь, слишком сильное, если ты серьёзно веришь, что тебя нельзя убить, — вылетают слова, резкие, точные. Я смотрю ему в глаза. В эти выцветшие, полупрозрачные глаза, в которых почти не осталось человека. Там только усталость. И привычка не быть живым. И прежде чем он что-то успевает сказать — я сам говорю ещё: — Может, тебе стоит продемонстрировать? Я чувствую, как воздух становится другим. Словно я ткнул палкой в рану, которую сам же забыл у него на теле. Он не двигается. Даже не дышит, кажется. Просто смотрит. Мы оба молчим. Комната вокруг будто сжимается. Стены — грязно-жёлтые, облупленные, в пятнах плесени. Обои, будто напитанные чьим-то отчаянием, отслаиваются на углах. На полу — старый матрас, весь в прожжённых дырах. Где-то валяется ложка с застывшими потёками. Пластиковый стакан со следами губ. Одна кроссовка без пары. Всё — в полумраке. Одинокая лампа мигает на потолке, будто у неё астма. Свет — то холодный, то жёлтый. Пульсирует. Воздух тяжёлый, вязкий. Пропитанный запахом: грязные носки, горячий пластик, испарившийся пот, кислый сладкий дым. В углу — лужа. Я не хочу знать, что это. Где-то за стеной — капает. Ритмично. Как тикающий будильник перед взрывом. Он лежит на старом диване, как на морге. Его худи пропитано потом и чем-то пролитым — засохшее пятно тянется от груди к животу. Волосы спутанные, как будто он спал в них три дня подряд. Лицо серое. Как будто размытое. Только синие круги под глазами живые — слишком тёмные, слишком настоящие. Он молчит. Даже не усмехается, как обычно. Только моргает. Медленно. А я чувствую, как у меня сжимаются кулаки. Не от злости. От усталости, которая копилась, как вода под обоями. От бессилия. От повторяющегося "ничего". — Мне противно, — говорю я, почти шёпотом, но в каждом слове — ржавчина. — От наркоманов. От этой хуйни. От тебя. Он не отвечает. Не вскакивает. Не бросает в меня пепельницу. Просто лежит. Как мешок с чем-то сломанным внутри. И я понимаю — ему всё равно. Он, может, даже рад. Что кто-то наконец сказал вслух. А мне — нет. Мне не всё равно. Мне слишком не всё равно. Потому что, несмотря на всё это дерьмо, на вонь, на ломку в его пальцах, на стекло в его зрачках... — Давай. Если хочешь… продемонстрирую. Он говорит это спокойно. Настолько, что мне становится не по себе. Он поворачивается и идёт к окну. Я сначала не понимаю. Мозг не успевает сопоставить движения с намерением. Это же просто Кенни. Он же всегда пиздит, да? Он открывает раму. Ветер врывается в комнату — мокрый, с запахом железа и листвы. Он ставит ногу на подоконник. — Кенни… — говорю я. Или не говорю? Я не уверен. Голос будто остался где-то глубже рёбер. Он поворачивает голову. На лице — ни страха, ни боли. Только… пустота. Такая, что становится страшно не за него, а за себя. — Ты же хотел доказательство. И он… делает шаг вперёд. Всё происходит за секунду. Но мне кажется, что время сломалось. Кажется, что пахло мусором и окурками. Почему-то это всё о чём я мог думать, смотря как нежно танцуют шторы на окнах. Нежно розовые, грязные шторы. Люди кричат. Кто-то бежит. Кто-то достаёт телефон. А я просто не двигаюсь. Кажется, тогда я просто… выпал. Из этого дня. Из этой комнаты. Из собственной головы. Я слышал свой пульс, как будто кто-то стучал по железу. Бум. Бум. Бум. Но чувства — не приходили. Не знаю почему. И не знаю, зачем мне вообще что-то чувствовать. Это же Кенни. И мы даже не дружим. Помню только: в глазах что-то светлое. Блондинистые волосы. Твик. Он пришёл на следующий день. Я сидел в коридоре. Просто сидел. Я не помню, как он подошёл. Не помню, что он говорил. Он всё время дёргался, поправлял куртку, моргал слишком часто. Кажется, теперь я ненавижу блондинов. — Можешь перекраситься? — спрашиваю я. Голос — как через вакуум. Словно говорит не тело, а запись с диктофона. Он замирает. Смотрит. Дёргается ещё сильнее. Не понимает. Конечно, не понимает. Я беру его за руку. Кожа — тёплая. Живая. От этого становится только хуже. Я смотрю ему в глаза. Голубые. Слишком светлые. Может, ему начать носить линзы? Я отвожу взгляд. — Похороны… в среду или пятницу? Я не знаю, зачем спрашиваю. Просто слова. Перевести тему? Чтобы не молчать? Он моргает. Рот приоткрывается. И наконец-то — или я наконец-то слышу: — Во вторник... — Во вторник… — повторяю я. Глупо. Зачем вторник? Кажется, Кенни не любил вторники. Иронично. Похороны проходят, как плохая школьная пьеса. Декорации вычурные, актёры усталые, реплики чужие. Стоит серый навес, под которым взрослые говорят слова, в которые не верят. Один из них — священник, кажется. Он читает с бумаги. "Кеннет был добрым, жизнерадостным мальчиком, с прекрасным чувством юмора…" Я бы рассмеялся. Если бы мог. Сижу в последнем ряду. На скамейке. Холодной. Мокрой. Дощатой. Рядом кто-то всхлипывает. Я не смотрю кто. Впереди — лица. Много лиц. Некоторые знакомы. Большинство — нет. Его друзья стоят чуть в стороне, переговариваются шёпотом, как будто не знают, куда себя деть. И я понимаю — они не знали его. Того, кем он был, когда не кривлялся, не смеялся, не шутил. А может, я тоже не знал. Может, никто. Но, я знаю точно. Не знаю почему, и зачем, но.. Я буду ждать тебя. Искать в каждой жёлтой голове, в каждой оранжевой парке, в каждых голубых глазах, в каждой тупой улыбке и в каждой сигарете, дымящейся в холоде. Потому что ты — всё равно где-то. Просто не здесь. сидит рядом. Не знаю, зачем. Не знаю, почему. Я попросил его перекраситься всего один раз. Просто сказал: "можешь перекраситься?" — и он это сделал. Без вопросов. Без "зачем", без "серьёзно?", без этой своей дёрганой реакции. Теперь он брюнет. Краска лёгла неровно. На затылке всё ещё светлые пряди. Пахнет чем-то химическим. И вот он сидит рядом. Тихо. Почти не дёргается. Руки сжаты, ногти впиваются в ткань брюк. Я не понимаю, почему он вообще слушает меня. Почему он сейчас рядом. Почему именно он, а не кто-то другой. Наверное, потому что все остальные — ушли. А он — остался. Просто сидит. И молчит вместе со мной. Он стоит, мнёт край рукава, смотрит в землю. Я — на гроб. Все расходятся. Кто-то кладёт цветы. Кто-то целует воздух. Кто-то фотографирует, чтобы выложить "RIP bro" в сторис. Я не двигаюсь. Потом, когда остаётся только грязь, и несколько воронов, и запах мокрого дерева — я подхожу ближе. Стою. Пинаю землю. Медленно. Глина липнет к подошве. Гроб почти скрылся. — Долбаный наркоман. Опускаюсь на корточки. Пальцы дрожат. Не от холода. Просто от всего. — Всё, что ты оставил после себя, — это я. — Я сжимаю ком грязи. Бросаю его. Он тихо падает. Сижу, а потом когда легко начинает моросить дождь встаю, разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываясь. Больше никогда не буду. Мы не были друзьями. Никогда. Мы не играли в приставки друг у друга дома. Не обсуждали, кого любим. Не делали селфи, не смеялись в обнимку, не шутили одними и теми же словами. У нас не было общих фотографий. Не было годовщин, споров, пьяных признаний, разговоров до утра. Мы не звали друг друга по праздникам. Я не знаю его любимую еду. Он не знал, что у меня аллергия на мед. Мы не были друзьями. Мы были просто… Крейг и Кенни. Этого почему-то хватало. И этого больше нет. И больше никогда не будет. С такими мыслями, я возвращался к его могиле уже в сотый раз. Пусть думаетч что мне всё равно. Прошу, пусть думает что мне всё равно. Этот долбаный наркоман... Кенни Макромик.