Крысиная кровь

Лондон, XVII век. Мерзкое мясо, тёмная кровь, серая шерсть... Этих маленьких острозубых существ ненавидела вся европейская общественность, а больше всех этих тварей ненавидел тот, для кого они были единственным источником пропитания. Он уже достаточно хорошо ориентировался в темноте сырой подвальной комнаты, в которой не было ничего, кроме замёрзшей земли, запаха плесени, каменных стен и подтекающей крыши. Но даже в кромешном мраке юноша всё равно, будто одичавшее животное, бросался на откуда-то заползающих крыс, потому что это было единственным спасением от мучительной голодной смерти. Зубы жадно драли отвратительное мясо, и кровь с губ стекала на драную грязную одежду, которую уже затруднительно было называть иначе как тряпьём: она была грязна и изорвана укусами. Красная жидкость занимала такие же красные щёки, и он жадно облизывал её, потому что из питья тут были лишь падающие с крыши, а точнее с пола первого этажа, капельки, и всё его времяпрепровождение, за исключением тех моментов, когда в тишине слышался шорох крыс, заключалось в лежании на спине с открытым ртом и ловле подтекающих неведомо из какого источника капель. И было всё равно на паразитов в сыром мясе, на болезни, несомые мышами, и на уже ставшее верным спутником отравление, от которого хотелось блевать, но он успешно сдерживал попадавшую в желудок отвратительную массу, потому что боль от голода была гораздо сильнее любой другой. На коже, обтянувшей кости, не будь она красной, виднелись бы следы крысиных зубов. Давно перепутавшиеся белоснежные волосы посерели, и в целом всё тело запачкалось в земле, пусть она и была настолько замёрзшей, что юноша достаточно быстро сдался, когда пытался вырыть себе проход на волю. Крысиная кровь стекла по подбородку. Он слабым движением отшвырнул, хотя скорее лишь отложил, уже совсем несъедобные останки, и безвольно рухнул с колен плашмя на землю, теперь даже не стремясь подползти к тому самому углу, где по капле стучала вода. Сил хватило лишь чтобы сжаться, хотя от холода - подземелье не прогревалось - ни одна поза не спасала. Он слегка приоткрывает глаза. Единственным светом здесь были слабые лучи иногда зажигаемых свеч, проходящие сквозь прутья в небольшом окошке тяжелой двери. За ней был весь остальной мир, но он уже не надеялся, что она когда-то откроется. Откровенно говоря, его уже не занимало ничто, кроме боли и тщетных попыток утолить жажду и голод. Он толком не помнил, как его зовут, за что попал сюда и когда его обещали выпустить, да и всё это перестало иметь значение, потому что он сам будто бы утратил свою человеческую сущность, оставшись лишь номинально бессмертным куском кожи и костей, инстинктивно, как животное, борющимся за свое никчёмное существование. А звали его Вирджин по имени колонии в Новом Свете, воплощением которой он и был. А попал он сюда, кажется, за множественные проделки и ужасный грех - проявление крайнего неуважения к отцу. И статус наследника Британской империи совершенно не спасал его от такого рода наказаний, так как это и была воля самого воплощения Британии. Только изначально это достаточно суровое по отношению к собственному сыну наказание не было рассчитано на срок боле дня: по плану дня без еды должно было хватить для того, чтобы выбить из свободолюбивого непослушного юноши извинения, однако в своих принципах Вирджин даже в голод был непреклонен ровно так же, как и непреклонен был в своих намерениях, по причине жуткой гордыни, его отец. И может сейчас, лёжа на холодной земле с окровавленным лицом и не помня самого себя, он бы слёзно на коленях извинялся, но только колония уже совершенно не помнил, что должен делать, что от него хотели, и кто он такой. Не грели воспоминания, забывалась человеческая речь, потому что всё это время он никого не слышал и не видел, и во снах грезились лишь яства, причем не те, что подают за королевским столом, а чёртовы крысы, их тошнотворное мясо и вонючая кровь, текущая по губам. Загудел звук трения камня о камень, показавшийся Вирджину невыносимо громким, и свеча в чьей-то руке развеяла тьму возле двери. Глаза, отвыкшие от света, обожглись даже этим слабым огоньком, отчего сильно зажмурились. Он не разбирал чужого голоса, тот был для него ровней звону тишины, но постепенно расходились белоснежные ресницы. Всё было так непривычно, что боль ушла на второй план, захватив за собой голод, холод и жажду. На их месте в мыслях некоторое время маячила пустота, которую совсем скоро до краев захлестнуло одно сильнейшее чувство. Это была ненависть. Она заставила содрогнуться все истощенное тело, которое, пусть и было не в силах, очень хотело сопротивляться, и животная гримаса ярости охватила его лицо, но та не более чем жалко выглядела со стороны. Он вспомнил, кто он, вспомнил, кто бросил его здесь, понял, что этот человек стоит сейчас над ним, свысока разглядывая его худое изуродованное тело, и осознал главное: он не получит извинений, получит только бесконечную ненависть, и Вирджин бы тут же бросился на него с четкой целью убить, если бы мог шевельнуть хоть одной конечностью. Его страданиями, истощенным видом насытились вдоволь, вскоре накормили, переодели, дали оправиться и в целом стали неожиданно добры, чтобы подсознательно уложить в юную голову установку, что будет, если слушаться, и какой кошмар его снова ждет за непослушание. План подействовал лишь с виду, оказав на самом деле совершенно противоположное влияние. Он научился искусно врать и не хуже любого актера играть, притворяться самым реалистичным образом, лишь бы не пережить снова этот ад, он давал унижать себя, когда не было выхода, с одной только мыслью на уме: что он отомстит, унизит сильнее, принесет гораздо больше боли. Он научился ненавидеть. И сколько бы изменений не претерпел его флаг, сколько бы раз он ни унижал, ни мстил, ни ненавидел, его губы всегда ярко в фальшивой улыбке блестят кроваво-алым цветом.