Summer at the edge of the earth

***

Свежий сельский воздух пьянит, проникая не только в каждую клетку юного тела, но и, казалось бы, в каждый уголок разума. Солнце жарит пуще прежнего и слепит глаза, отчего приходится жмуриться. Благо у Феликса ультра-новые солнечные очки, купленные по акции в масс-маркете, которые позволяют комфортно осмотреть сельскую местность. Ещё пока он ехал в душном автобусе, понял, что примерно на полмесяца останется без связи, интернета, развлечений по типу кино и вечеринок, метро и автобусов, а также городского шума. И ведь всё это могло бы быть сейчас с ним, если бы родители Ликса не решили отправить сына в глухую деревню за три пизды от ближайшего города к бабушке и дедушке, чтобы он не бездельничал дома, а помогал старикам и наконец-то увидел их. А Феликс дома абсолютно не ленился, лишь экономил энергию для предстоящего учебного года, ведь потратил её на поступление на первый курс дизайнерского факультета. В тот вечер, когда родители ему объявили, что Ликс едет на две или три недели в деревню, где не был очень давно, тот застыл с ложкой в руке и раскрытым ртом, так и не отправив её в рот. «Отказы не принимаются» – поставили его родители перед фактом, после чего Ли возражать смысла не видел. Поэтому, петляя по плохой деревенской дороге и вспоминая путь до того самого дома, Ликс не особо был впечатлён окружающей средой. Его трендовые кислотно-малиновые шлёпанцы все в пыли и грязи (благо, что не в коровьем навозе), майка, больше похожая на бельевую, почти съехала с одного плеча и на спине пропиталась потом, а осветлённые волосы, которые Феликс с самого утра аккуратно завивал, неприятно липли ко лбу и задней части шеи. – Чёртово лето! – он пинает первый попавшийся на дороге камень и сразу же об этом жалеет. – Ай, ай! Тащить портплед в руке и рюкзак на плечах в такую погоду кажется адом, благо парень додумался и не красился, ведь весь макияж при температуре по ощущениям в сорок пять градусов мог бы просто потечь. Он старается не думать об этом и пытается найти хоть что-нибудь, что на фоне этого захолустья будет казаться вау. Край дороги встречает его предательской ухабистой тропинкой, ведущей к покосившемуся деревянному забору, за которым виднеется тот самый дом. Белый, облупленный, с черепичной крышей, которая, кажется, пережила больше войн, чем все эфиры Ликса в тик токе в прошлом месяце. Ворота скрипят, будто приветствуют, а может, предупреждают. Феликс на секунду закрывает глаза и тяжело выдыхает, настраиваясь морально. – Ладно. Шоу начинается, – пробормотал он и толкнул калитку. Из-за угла сразу выходит дед. На нём белая майка с засохшим пятном от варенья и полосатые шорты, с виду такие старые, что, кажется, они могли бы быть предметом современного искусства. В руке у него литровая кружка с чем-то тёмным, с виду напоминающим компот, но по запаху больше похожим на самогон. – О-о-о, кто к нам пожаловал! – голос деда гремит на всю округу. – Мальчик из Тик Така спустился с облаков и решил удостоить нас своим визитом? Феликс мысленно закатывает глаза. Серьёзно? «Тик Так»? Я точно сойду с ума в этом захолустье.              – Привет, старик... – Что с твоими волосами?! – замечает дед. – Почему они белые? Ты что, в шаманах теперь? Сзади из сеней появляется бабушка. В платке, который точно шила сама, и с лицом, где читается «я рада, но сначала скажу, что ты слишком худой». – Ой, Господи, Ликсюша приехал! Худющий какой! Ты чего, не ешь там у себя в городе? Ой, волосы! – и сразу в слёзы. – Какой же ты красивый стал, но почему как девочка...? Феликс чуть улыбается уголками губ и опускает глаза в пыль. – Баб, это модно. Так все носят. Да и мне нравится белый. – Ну-ну, – отмахивается бабушка. – Я тебе супа сварила, не модного, а нормального. С мясом! Пойдём скорее, а то остынет. Дед похлопывает Ликса по плечу так, что портплед чуть не падает в траву. – Поможешь завтра с дровами. А то у нас тут, знаешь, не глянец, а жизнь настоящая! – Понятно, – бормочет Феликс себе под нос. – Добро пожаловать в «Ад. Каникулы. Деревня Ebat». Они идут к дому. Старый деревянный пол кряхтит под ногами, стены источают запах варенья, старых книг и… уюта? Или это просто жара бьёт в голову? На столе уже дымится суп. На салфетке лежат три одинаково вырезанных ломтика чёрного хлеба. А рядом — тарелка с малиновым вареньем и стопка, на которую дед хитро подмигивает. – За приезд. Не бойся, это не самогон. Почти. Феликс садится. Смотрит на посуду, вырезанную, кажется, ещё в прошлом веке, на занавески в цветочек, на лицо бабушки, которая наконец улыбается по-настоящему. И впервые за весь день ему не хочется закатить глаза.

***

Работать в саду для не привыкшего к физическому труду Феликса, тем более в жару, равно смерти. И хоть солнце скоро должно было зайти за горизонт, температура воздуха ни на каплю не опустилась. Ликс, вымотанный и выжатый как лимон, бросает лопату на сухую землю. – Всё, деда, я устал, – он готов присоединиться к брошенной лопате на земле, лишь бы больше не чувствовать её ребро стопой, когда он втыкает её в грунт. Старый мужчина тихо посмеивается, закуривая сигарету, и, уперевшись руками в колени, наблюдает за парнем. Он сидит на самодельной лавке рядом, и в его глазах читается искренняя доброта. Неожиданно появляется бабушка: – Ликси, внучок, я совсем забыла, – она садится рядом с супругом. – Сходи к соседке через три дома и скажи, что бабушка попросила её дать тебе двадцать яиц. Она знает. Я у неё вчера их заказала и сегодня забыла забрать. – Так у вас же есть куры, – Феликс смотрит в сторону курятника, дабы убедиться в своих словах. – Зачем покупать яйца у других? – У нас мясная порода. Они несут мало яиц. Феликс со вздохом соглашается и идёт прополоскать руки в кране на улице. Вода за день в нём нагрелась, но это не так страшно и особо не ощущается. – О, баба Ынгём! – подхватывает дед. – У неё внук не намного старше тебя. Парень — вообще огонь, всё умеет: и крышу починит, и мотор разберёт, и старикам дров наколет без лишних слов. Умный, воспитанный, всегда выручит. У него, знаешь, руки из правильного места растут. Он нам как родной. Я бы хотел, чтобы вы с ним подружились. Пока Феликс вытирал руки о старые шорты, которые ему здесь выдали, дабы он не замарал свои новомодные, бабуля соглашается с дедушкой. Ли закатывает глаза и открывает скрипящую калитку, выходя на улицу, где также почти нет людей, кроме пары деревенских ребят, играющих во что-то. Пока парень идёт по пыли и мелким камням, минуя дома, соседская собака за ветхим зелёным забором, рвя горло своим громким лаем, норовила откусить Феликсу ногу. Он понял, что стал причиной её гавканья на всю улицу. Чужой. Дойдя до того самого дома, он обнаружил отсутствие звонка у двери. Повезёт, если женщина находится в доме, который находился недалеко от ворот, и услышит Ликса, если тот начнёт её звать. Боже, что делать. Не заходить же к ней на участок? – Госпожа Ынгём! – пробует он. – Аджума! Вдруг его внимание привлекает вишня за их забором, которая раскинула ветки так, что снаружи её можно было сорвать и съесть. Феликс чувствует, как во рту собирается слюна. Он на секунду забывает, для чего пришёл. Привлекательно блестящие пурпурные ягоды манят к себе, отчего устоять Феликс не смог. Но перед этим ещё раз крикнул: – Госпожа! – и срывает несколько вишен с ветки. Он абсолютно не думает о том, что её стоило бы помыть и проверить на червей. Он с чавканьем отправляет в рот одну за другой, продолжая звать женщину. Ягодки маленькие, кислые, как настоящая натуральная вишня, а не дерьмо из супермаркета. Феликс держит их пальцами за черенки, обхватывает губами в форме сердечка плоды, которые оставляют на них свой сок. Иногда везёт, и косточка остаётся на палочке, а иногда приходится её выплёвывать. – Эй ты, девчонка, – откуда-то слышится недовольный голос парня, на что Феликс оборачивается во все стороны, но так и не находит владельца столь раздражённого тона. – Хватит рвать нашу вишню. Не для тебя садили. Феликс смотрит куда угодно, но только не в сторону участка. Вдруг из-за забора выглядывает красивый парень с короткими чёрными волосами, подстриженными почти под «ёжика». Его лицо будто выточено скульптором — резкие, чёткие линии, высокие скулы, прямой нос и глубокие чёрные глаза, смотрящие на Ли с явным недовольством. Он выглядел как живой греческий бог, а его фигура…Феликс аж подпрыгнул и уронил все ягоды. – Зачем так пугать, блять! – от неожиданности его голос стал ниже, чем прежде. – И где ты здесь девчонку увидел, м?! Незнакомец хотел что-то сказать, как вдруг его перебила выскочившая также неизвестно откуда женщина, судя по всему Ынгём. – Ох, иду, иду! – говорит она. – Хёнджин, ну-ка отойди, – пожилая женщина проворно отворяет деревянную дверь забора и смотрит на Феликса, который спешно вытирает рот от вишнёвого сока. – Здравствуйте... Меня бабушка послала к вам. Сказала, у вас яйца заказывала. Аджума Ынгём сразу поняла, о чём говорит Феликс и убежала обратно в дом. Хёнджин отступает в сторону, но не уходит. Он стоит у калитки, скрестив руки на груди, словно охраняет вход в королевство. На лице — ни намёка на улыбку. Он смотрит на Феликса с выражением, которое трудно расшифровать: то ли скука, то ли раздражение, то ли просто напускное равнодушие. Феликс чувствует этот взгляд на себе, будто прожектор — не обжигает, но и не даёт спрятаться. Он кашляет в кулак, выпрямляется и делает вид, что абсолютно не впечатлён. – Всё нормально с лицом, или ты всегда так смотришь на людей, когда они просят яйца? – выдает он, бросая на Хёнджина короткий взгляд. Тот отвечает не сразу. Сначала медленно оглядывает Феликса с ног до головы, явно не торопясь, а потом лениво произносит: – Ты первый, кто ворует вишню с чужого дерева, да ещё и умничает. – Я вообще-то звал, – с вызовом парирует Ликс. – Это компенсация за игнор. Хёнджин фыркает и отводит взгляд, будто ему даже лень продолжать разговор. Но в его глазах мелькает что-то, почти незаметное. Улыбка? Или просто удивление? В этот момент возвращается баба Ынгём с металлической миской, наполненной яйцами, аккуратно уложенными в тряпку. – Вот, держи, – говорит она с доброй улыбкой. – Только неси аккуратно, не разбей. Скажи бабушке, что всё как договаривались. Феликс благодарит, берёт миску обеими руками и делает шаг назад, стараясь не задеть плечом Хёнджина, хотя пройти узкой тропкой мимо него – отдельное испытание. Их плечи почти соприкасаются, и Феликс чувствует, как внутри всё сжимается. – Пока, куколка, – с ухмылкой глядя в спину развернувшемуся Ли, парирует самодовольный Хёнджин. Феликс останавливается, поворачивает голову и с вызовом бросает: – Как ты меня назвал? Куколка? Потешь свое эго, Аполлон с отвёрткой. Он уходит, стараясь не показывать, как его злит эта ситуация и специально брошенное этим назойливым помощничком «куколка». Но ещё внутри теплится непонятный жар, который возник сразу, как только он увидел этого чёртового смазливого парня. И Феликс сам не заметил, как, вернувшись домой, первым делом сказал: – А яйца мне вручил вот этот ваш благородный, как огонь парень - с лицом, как будто лимон съел. Я больше туда ни ногой, ба! – А, Хёнджин, – с улыбкой кивает дед. – Он просто не сразу с людьми сходитcя. Но если примет, то за тебя горой будет, вот увидишь. Феликс молчит, а про себя думает: да и я, кажется, не сразу схожусь. Особенно с такими, как он, занозами в заднице…

***

Ещё одна вещь, которую он не учёл, была множеством разношёрстных звуков с улицы, которые мешали нормально уснуть. Духота узенькой комнатки с такой же узенькой кроватью, больше походившей на скромный диван, вперемешку с гудением холодильника, противным тиканьем старых часов и комары, которых был целый рой, создавали убийственное комбо. Мало того, что в доме нет не то что кондиционера – вентилятора! Так ещё и создаётся впечатление конца света судя по звукам, издаваемым неизвестно кем снаружи. То ржавый забор скрипнет, то ветка царапает оконное стекло, то соседские псы лают сутками. А в комнатушке кромешная тьма, но у Феликса не выходит заснуть или хотя бы расслабиться. Он чувствует, как пекут его глаза и по ощущениям они сейчас того же цвета, что и вишня, которую он съел пару часов ранее. Запах винтажной мебели бьёт по рецепторам, а неудобная скрипучая кровать непригодна для Феликса, привыкшего к уюту своей комнаты в городе. Сейчас ему хочется разнежиться на прохладных простынях, а не ворочаться из раза в раз под аккомпанемент стрекота сверчков. Последней каплей становятся крики пьяных мужиков будто бы прямо под его окнами. Раздражённый, глубокий и громкий вопль Феликса сравним с рычанием злого волка. Он быстро встаёт с кровати и подлетает к распахнутому окну: – Молчать! – его голос ниже, чем прежде. Звуки резко утихают, а потом сходят на монотонные разговоры вдалеке. На одну проблему меньше. Ликс отмахивается от надоедливых насекомых, чей писк он слышит каждые две секунды. Жаль забыл про спрей от комаров. Он нервно плюхается на кровать, которая под его весом прогибается, но быстро возвращается в её обычное положение под противный скрип. – Сука, – бесстыдно ругается Феликс под нос. Он пожалел тысячу раз, что послушался родителей и приехал в деревню. Нет, бабушку с дедушкой он любил. Он не любил сельскую жизнь с её простотой. Ковыряться в огороде каждый день, летом думать о том, что нужны дрова на зиму, зимой думать о том, что необходимо весной посадить на лето, собирать плоды с деревьев и бесконечно варить из них варенье и сок, держать дома скот, ухаживать за ним и надеяться, что старый домишко не развалится – точно не для Феликса, второе имя которого «урбан». Ещё этот, блять... Колхозный залупень. Феликс вдруг вспоминает нового знакомого, которого кличут первым парнем на селе. Первый парень на селе с самым недовольным хавальником в мире и манерой общения как из подворотни. – Надеюсь, мы не увидимся больше. Это последнее, о чём думает Феликс, вконец засыпая на боку и обнимая смятое лёгкое летнее одеялко. Так ему спокойней. Первый его день в деревне в осознанном возрасте прошёл не настолько плохо, насколько всё же мог бы.

***

– На меня петух напал, – Феликс пришёл пожаловаться на кухню к бабушке, которая вечно что-то кашеварит. – Ну, Ликсюша, не надо было тебе за курами бегать. Ты всё ни одну не поймаешь. А он защищает их, – не смотря на своего внука проговорила бабуля, помешивая что-то в кастрюле. Феликс фыркает и под скрип половиц выходит на улицу. Через раскрытое окно бабушка ему говорит: – Лучше помоги деду с дровами. Парень закатывает глаза и поправляет дедовские шорты, которые будто бы носило не одно поколение. Уже одиннадцать утра и солнце начинало припекать. Через пару часов он станет липким, как леденец на палочке. А это летом бесило его больше всего. На заднем дворе, за домом, где расположился не только огород с курятником, но и уличный туалет, дед уже во всю колол дрова. Когда он заметил пришедшего Феликса, то подозвал его машущим жестом. – Неужели ты пришёл мне помочь, мальчик из Тик Така? – дед забавно щурится и передаёт Ли самодельный топор. – Деда, – он подходит к брёвнам, поставленным вертикально на земле, где не росла трава, – Тик Тока, а не Тик Така. Сегодня на Феликсе ноль макияжа и кудрей. С прямыми длинными волосами и большими веснушками на щеках, пусть и в старой рабочей одежде, он всё равно похож на ангела. – Да я же точно так же сказал, – смеётся мужчина. Двумя руками Ликс обхватывает рукоять топора, расставляет ноги чуть шире плеч и замахивается, примерно измерив на глаз середину сруба, где виднелись годовые кольца дерева. Конечно, одним замахом на две части он бревно не разрубит, однако, когда почти ничего не получается даже спустя несколько попыток, становится обидно. Каждый удар сопровождается странным возгласом, от которого будто бы что-то изменится. Но только ехидная и хитрая улыбка деда расползается по лицу с каждой неудачей внука. – Ну всё, достало! – он с трудом вынимает инструмент из бревна и отдаёт деду. Хотя хотелось бы кинуть этим топором куда-то вглубь участка или к соседям. Дед посмеивается, принимает из его рук топор и потом одним ударом разрубает дерево. Феликс остаётся стоять в полном шоке и недовольстве одновременно. Дед, закончив демонстрировать мастер-класс, обтирает руки о старую тряпку и кидает Ликсу взгляд, полный скрытого веселья. – Всё, иди, урбанист, отдыхай. А то ещё мозоль заработаешь – городские к такому не привыкли. Феликс в ответ молча показывает деду средний палец, но так, чтобы тот не заметил. Возвращаясь к дому, он слышит, как бабушка из окна кухни окликает его: – Вечером прогуляешься к речке, Ликсюша. Там красиво. И комаров меньше. Ага, конечно… меньше, – мысленно кривится он. Но идея выйти из дома всё-таки кажется заманчивой.

***

Часы показывали 19:57, когда Феликс уже плёлся по узкой тропинке к речке. Воздух стал чуть прохладнее, пахло водой и травой. Где-то вдалеке квакали лягушки. Он сунул руки в карманы дедовских шорт и надеялся, что за сегодня не встретит никого из местных. Особенно его. Но судьба, как всегда, решила по-своему. На берегу в закатных бликах кто-то сидел на большом камне, свесив ноги в воду. Чёрные коротко постриженные волосы, кремовая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, и привычная надменная осанка – ну конечно, это был он. Хван мать его за ногу Хёнджин. Феликс резко разворачивается, чтобы вернуться обратно, но голос догоняет его: – Эй, куколка. Ты что, боишься воды? – Бояться? – он оборачивается и идёт к нему, чувствуя, как в груди раздражение перемешивается с каким-то странным, тянущим чувством. – Я просто не хочу портить себе вечер твоей кислой рожей. – Ха, ты уже его испортил, когда пришёл на моё место. – Хёнджин ухмыляется, скользя по нему взглядом с головы до ног. Феликс хочет огрызнуться, но, стоя в метре от него, вдруг ловит запах – лёгкий, с мягкой ноткой лаванды, и это выбивает его из колеи. Хван, будто заметив, чуть прищуривается. – Ну, садись куколка, раз пришёл. Место всё равно моё, но я сегодня сама доброта. – Какой ты великодушный, разрешил посидеть на твоём месте, – язвительно отвечает Феликс, но садится на камень, аккурат рядом с телом Хёнджина и резко понимает, - Да и какая нахрен куколка? Я тебе что... девчонка? – А кто сказал, что куколки только девчонки? – Джин скалится, лениво поворачивая голову в его сторону. – Ты слишком красивый, чтобы я тебя по-другому звал. Феликс закатывает глаза, но сердцу от этих слов почему-то становится тесно в груди. Он пытается спрятать смущение за привычной колкостью: – Ты ещё скажи, что влюбился в меня с первого взгляда. – Не льсти себе, – Хван бросает в воду маленький камешек, наблюдая, как круги расходятся по и без того ребристой поверхности водоёма. – Ну, может, со второго. От его голоса, которым последнюю фразу он сказал будто в шутку, по коже Феликса пробегает дрожь. Он садится на камень рядом, специально чуть дальше, чем было бы удобно, но всё равно чувствует исходящее от Хёнджина тепло. Вечерний речной воздух прохладен, но здесь, рядом с ним, он становится будто на пару градусов жарче. Солнце садится, и свет становится мягким, золотым. Он ложится на скулы Хёнджина, подчёркивая резкие линии лица, а тёмные короткие волосы блестят в свете заката. Феликс ненавидит то, как его тянет рассматривать каждую деталь этого человека. – Ты всегда так пялишься на людей? – лениво тянет Хёнджин, не поворачивая головы, но чувствуя пристальный взгляд на себе. – Я не пялюсь, – слишком быстро отвечает Феликс, и Хёнджин наконец переводит на него свой взор. Этот взгляд цепляется, держит, и в нём столько вызова, что Ликс невольно задерживает дыхание. – Знаешь, куколка, – Хван чуть наклоняется ближе, их лица разделяет смешная пара сантиметров. – Ты можешь меня ненавидеть сколько хочешь. Но, кажется, тебе нравится, когда я рядом. Феликс хочет резко спросить его «с чего ты взял?», но слова по-глупому застревают в горле. Потому что в этот момент он действительно понимает: ненависть – слишком слабое слово для того жара, что поднимается где-то в груди и оседает ниже. И, может, именно поэтому он не отстраняется, когда их колени случайно касаются. И не замечает, как перестаёт дышать, когда Джин тихо, почти шёпотом, произносит: – Ещё немного, и ты сам захочешь, чтобы я тебя так называл. Вода тихо плещется о камни, лягушки продолжают квакать в темноте, но весь мир сжимается до этого берега, до тепла рядом и до ощущения, что что-то уже началось. Феликс пытается отвести взгляд, но Хёнджин уже поймал его в ловушку — и не собирается отпускать. – Ты просто… – Ли делает вид, что ищет слова, – раздражаешь меня. – И всё же, ты сидишь здесь, – усмехается Хёнджин, медленно пододвигая ладонь ближе к Феликсу. Их пальцы не касаются, но воздух между ними уже гудит. Ликс сглатывает, чувствуя, как жар поднимается к лицу. Он хотел встать, отойти, но ноги будто приросли к месту. – Просто потому что… – голос предательски хрипнет, – мне лень уходить. Хёнджин чуть наклоняет голову, изучая его. – Лень… или ты боишься, что я догоню? Он медленно подаётся вперёд, и теперь их лица разделяет уже не пара сантиметров, а буквально дыхание. Запах тёплой кожи, немного речной свежести и лаванды кружит голову Феликсу сильнее, чем он готов признать это вслух. – Отвали, – шепчет он, но даже сам слышит, как это звучит — не как угроза, а как просьба остаться. Губы Хёнджина чуть трогает кривая ухмылка, но глаза становятся серьёзнее. Он тянется ещё ближе — и вот, Феликс уже чувствует тепло его дыхания на своих губах. Мозг орёт «стоп», но тело кричит «да». И именно в этот момент где-то неподалёку с плеском падает в воду рыба, громко шлёпнув хвостом. Оба рефлекторно оборачиваются на звук, и напряжение чуть рассеивается. – Сука, – первым выдыхает Феликс, отстраняясь и пряча пылающие уши под волосами. – Даже рыбы решили испортить момент. – Момент? – Хван поднимает бровь, и на его лице мелькает самодовольная улыбка. – Значит, он был. Феликс швыряет в него маленький камешек, но мажет. Хёнджин смеётся — низко, тихо, и этот смех почему-то звучит так, будто он уже уверен в своём выигрыше. А внутри Феликса всё пылает, и он не знает, от ненависти это… или от того, что он почти почувствовал вкус его губ. Ли с позором убегает оттуда прочь домой, оставляя Хвана наедине со своими мыслями и недоумением.

***

Утром Феликс просыпается от подозрительного мяуканья бабушкиной серой кошки. Она запрыгнула сверху на парня, укрытого простынёй, и что-то держала в зубах, что явно мешало ей нормально мяукать. Спросонья Феликс не понял, что происходит. А когда понял, то с криком свалился с кровати вместе с кошкой. – Твою мать, Кики! – почти что заматерился Ли на весь дом. В своих зубах кошка держала мышь и, присев, виляла хвостом по полу из стороны в сторону. Маленький серенький мышонок всё ещё был жив, когда та отпустила его на пол и начала метать лапой по комнатке. Он подпрыгивал, когда Кики его касалась, и жалобно пищал, когда она вновь брала его в зубы. На всю эту картину Феликс смотрел с нечитаемой эмоцией вперемешку с ахуем и отвращением. Но слышать писк крохотного зверька ему было больно. Кошка безжалостно пинала его по всему полу, почти загнав под кровать. – Блять, Кики, ну зачем именно сюда ты принесла его... – бубнит Феликс под нос и наблюдает за ними. Когда зверёныш снова оказывается на полу, он явно дрожит, отчего у Ли сжимается сердце. Грустно представить, какой стресс и боль испытывал мышонок. Да, этот грызун ел зерно, предназначенное для их кур, возможно, жил в дровах или где-то в щели дома, грыз всё на свете и оставлял свой помёт. Но в то же время для Феликса мышонок был самым крошечным и беззащитным созданием в мире. Скупая слеза скатывается по его щеке, когда любимая бабушкина кошка с характерным хрустом его косточек съедает добычу. В её пасти постепенно пропадала голова, тельце с лапками и небольшой хвостик мыши. Феликс чувствует себя самым плохим человеком из-за своего бездействия (а нужно ли оно было вообще?), в то время как Кики, облизнувшись, повела усами, обогнула Ли вокруг, потеревшись и оставив на его любимой пижаме свою шерсть, а потом ушла в коридор к открытой двери на улицу, показав пушистый серый хвост. Парень остаётся сидеть на полу и переваривать в голове произошедшее, медленно моргая. За завтраком он рассказывает бабушке и дедушке, как их Кики принесла ему в постель мышь. – Это значит, что она считает тебя членом семьи, – улыбается бабушка, попивая чёрный чай из прозрачной кружки. Феликс возмущается и фыркает: – Ну не в кровать же... – а потом вспоминает про его трагическую кончину и чуть ли не плача закрывает лицо руками. – Он такой маленький, – двумя пальцами указывает на его размер, – а Кики его съела. – Ну-ну, Ликси, – похлопывает по плечу дед. – Она хищник. А он вредитель. У нас в дровах куча этих мышей поселилась. Поэтому правильно, что она охотится и приносит "добычу" нам. – Ликсюша, не будешь же ты плакать из-за этого мышонка? – пожилая женщина по-доброму щурится, понимая шок и грусть внука. – Нет, – твёрдо говорит Феликс и встаёт из-за стола, желая прогуляться по улице, пока не так жарко. Снаружи мило щебечут птички, пахнет чем-то душистым и медовым. Солнце пробивается сквозь густую листву фруктового дерева на улице, на кортах под которым сидит Феликс, не зная куда себя деть. Особых развлечений, кроме работы по дому и в палисаднике и купания в бочке, здесь нет. Здесь нет и связи, потому Феликс не смог выйти в эфир последние несколько дней. Даже друзей у Ликса нет в этой деревушке. Да и особо не хотелось знакомиться с местными. Кроме... – Эй ты, девчонка, – откуда-то слышится недовольный голос... – Зачем так пугать, блять! Сразу вспомнился он. – Эй, куколка. Ты что, боишься воды? Блядский Хван Хёнджин. Феликс изо всех сил старается не прокручивать в голове воспоминания вчерашнего вечера, но выходит тяжко. Проецируя в сознании каждую фразочку Хёнджина его мягким и слащавым тоном, щёки Ликса багровеют, но он списывает это на солнце, прогревающее землю и воздух своими лучами. Снова всплывают отрезки из их диалога. – ...Ты можешь меня ненавидеть сколько хочешь. Но, кажется, тебе нравится, когда я рядом.

...Он тянется ещё ближе — и вот, Феликс

уже чувствует тепло его дыхания на своих губах.

...А внутри Феликса всё пылает, и он не знает, от ненависти это… или от того, что он почти почувствовал вкус его губ.

Парень резко поднимается, решая пойти куда-то, где никого из селян точно не встретит. Он не хочет думать о том, что ему интересен Хван и его общество. Он не хочет думать о другой его стороне. Он не хочет думать о нём совсем. Пока тот не появляется на горизонте с полным ведром воды, только что отошедший от колодца в центре деревни. Чёрт бы его побрал, этого Хван Хёнджина. Тёплые лучики летнего солнышка мягко подсвечивают его стройный силуэт, ложась на плечи, макушку и бёдра. Он идёт не спеша, будто не ведро с водой несёт, а прогуливается. Феликс поправляет солнечные очки на носу и идёт в его сторону, придумывая остроумную или не очень фразу для человека с водой. Сердце трепещет от мысли, что он услышит вновь этот голос. Мягкий, бархатистый, но с каплей усмешки и лукавости. Он словно хитрый лис: с виду безобидный и пушистый, но с характером и своими тараканами и странностями. Хёнджин замечает его ещё издалека, но не меняет темпа шага – идёт всё так же размеренно, будто король, который несёт собственное отражение в ведре. Солнечные блики пляшут на поверхности воды, и Феликсу в голову приходит мысль. – Ты это… осторожнее, – бросает он, подходя ближе и приподнимая подбородок в сторону ведра. – А то твой водяной проснётся и сбежит. Хёнджин мгновенно криво усмехается, едва заметно покачивая ведром. – Опасная шутка, Ли Феликс. Водяные, знаешь ли, любят затаскивать дерзких в воду. – Ага, только ты максимум можешь затопить всех своей самовлюблённостью, – огрызается Ликс, но уголки губ всё-таки дрожат. Именно в этот момент Хёнджин делает шаг ближе, чуть наклоняет ведро – и тонкая дуга холодной воды приземляется прямо на Феликса, промочив футболку у воротника и по швам. – БЛЯТЬ, ХЁНДЖИН! – срывается тот, отскакивая, но вода уже успевает промочить ворот футболки. – Ты больной?! – Просто проверил, не ты ли водяной, – спокойно отвечает Хёнджин. – Они, знаешь ли, тоже любят внезапно появляться у колодцев. Феликс зло вытирает шею ладонью, чувствуя, как сердце стучит быстрее, чем должно. – Ага, ну всё. Скоро твой водяной будет искать себе новый пруд… без тебя. Хёнджин уже собирается обойти его, но Феликс резко перехватывает ведро за ручку. – Куколка, отдай, – тянет тот, но Феликс уже рывком притягивает к себе. – Ага, как же, – усмехается Ликс, поднимая ведро выше. – Посмотрим, как ты запоёшь, когда твой водяной окажется у меня. Они начинают тянуть его в разные стороны — вода слегка расплёскивается, капли попадают на руки, скользят по коже. В какой-то момент Феликс делает резкий шаг вперёд, чтобы выхватить ведро, и теряет равновесие. Всё происходит быстро: Хёнджин инстинктивно ловит его за талию, чтобы тот не навернулся, Феликс оказывается вплотную, их лица — буквально в паре сантиметров. – Осторожнее, – тихо произносит Хёнджин, его дыхание едва касается губ Ликса. Феликс ещё успевает подумать, что надо что-то сказать — колкое, дерзкое, хоть что-то… но Хёнджин чуть наклоняется, и губы всё-таки касаются губ Ли. Не резко, а мягко, как будто проверяя реакцию. Ведро между ними наклоняется — вода проливается им на ноги, холод мгновенно обжигает кожу, но никто не отрывается. Феликс, сам не понимая, то ли оттолкнуть, то ли притянуть, сжимает ткань зелёной ситцевой рубашки Хёнджина у плеча. Сердце бьётся в висках, дыхание сбивается. Он не закрывает глаз, лишь уводит взор в сторону. Когда они наконец отстраняются, Хёнджин усмехается: – Ну что, всё ещё хочешь облить меня? Феликс глотает и смущённо отворачивается, но губы всё ещё горят: – Ещё как… только теперь ледяной водой. Хёнджин пропускает смешок и наклоняется, заглядывает в коньячные глаза. Теперь он на одном уровне с Феликсом. Тот, словно ошпаренный, отпрыгивает, задевая ведро и чуть не падает, однако в последний момент удерживает равновесие. Хван был готов его снова ловить. Раскрасневшийся, Ли быстро поднимает металлическое ведро, вручает его хозяину, а после так же быстро и комично убегает прочь оттуда, даже не думая о том, куда он направляется. Ошарашенный Хван держит деревянную часть ручки ведра, смотря вслед отдаляющемуся блондину, чьи привлекательно отросшие волосы на затылке развиваются и подпрыгивают. Нужно возвращаться к колодцу снова. Феликс плохо знал сельскую местность, однако точно помнил огромное поле, когда проезжал его на автобусе. Направляясь туда, всё внутри него кричало и горело. Он только что поцеловался с парнем. И не просто с парнем, а с Хван Хёнджином. Поле встречает Ликса с растущей на нём золотой пшеницей и парой стогов сена, которые любезно отбрасывали лиловые тени. Это выглядело вполне освежающе на фоне немного палящего солнца. Юноша с трудом пробирается сквозь колоски пшеницы, молясь не напороться на ящерицу или змею, коих он сильно боялся. Блондин плюхается на землю, упираясь спиной о слегка колющий стог сена. Свежо. Мысли о случившемся опьяняют, не давая здраво обдумать их утреннюю встречу. Мокрое пятно уже высохло. Феликс закрывает лицо, в частности покрасневшие глаза, мягкими миниатюрными ладонями. Губы всё ещё печёт от недавнего нежного и мимолётного прикосновения чужих, Хвановых. Старший всё так же продолжает бесить Феликса, но уже не от своего тщеславия и павлиньей напыщенности, а от того, что поселился в мыслях Ли последние пару часов. Раздражает и нравится одновременно. Поскорее бы его каникулы в деревне прошли.

***

Прошла неделя. Феликс сидел на краю старого пирса, свесив ноги в тихую, почти неподвижную воду, и позволял мыслям катиться туда, куда им вздумается – а они всё время возвращались к одному. К Хёнджину. К тому странному, короткому, но яркому мгновению у реки, когда их губы почти встретились. Он сжал ладони в кулаки, чувствуя, как сердце то жмётся, то взрывается внутри груди. Он вспоминал тот вечер в мельчайших деталях: закатные блики на воде, запах влажной травы, звук лягушек где-то вдалеке, и голос Хёнджина – ленивый, дерзкий, будто вся его уверенность заключалась в этих нескольких словах. То странное прозвище «куколка», которое сначала раздражало, а теперь… теперь отзывается в груди странным теплом. Каждый намёк на прикосновение, каждый тон голоса – всё за полторы недели успело закрепиться в голове, будто выжжено. А потом всплывала другая сцена, на этот раз недельной давности. Утро, летнее солнце, лёгкий ветерок, и ноги сами его привели к Хёнджину, хотя он и не собирался к нему идти, который держал ведро с водой. И снова этот взгляд – мягкий, бархатистый, с оттенком лукавства, который одновременно злил и притягивал. Они обменивались привычно ставшими подколами, спорили за ведро. А потом… этот поцелуй… Неужели Хёнджин специально меня поцеловал?.. Быть не может, чтоб я понравился этому хорьку... – Чёрт, – выдохнул он, бросив в воду камешек, – что ты со мной делаешь, Хван Хёнджин… Он не заметил, как за спиной, в тени ивы, появился тот самый «главный герой» всех его мучительных мыслей. Хёнджин шёл на пирс, но, увидев знакомую фигуру, замер. Он стоял и наблюдал, как блондин чуть склонил голову, задумчиво шевеля губами, и почему-то не смог уйти. Феликс, в попытке сменить позу, чуть подался назад, но доска под ногой предательски заскользила. Вдох – и холодная вода сомкнулась над ним. Паника захлестнула мгновенно: он не умел плавать. Лёгкие сжались, в ушах зашумело, тело потянуло вниз. Всё вокруг — мутная зелень и пузырьки, бегущие мимо лица. Сверху – пятно солнечного света. Он успел только подумать «Вот так, Ли Феликс, утонешь, как полный идиот…» – и тут его резко рвануло вверх. Крепкая рука легла на талию, вторая – за плечи, удерживая так, будто из воды его вытаскивает не человек, а сама сила. Рывок – и мир снова наполнился звуками. Феликс громко откашливался, жадно хватал воздух, захлёбываясь им и водой одновременно. На его чистых белых волосах мутно-зелёные водоросли и ил. В горле скребёт от грязной речной воды, а перед глазами – лицо Хёнджина, его напряжённая линия челюсти, тёплый пар дыхания, смешанный с прохладой воды и его глаза… – Дыши, куколка, – тихо, но жёстко сказал он, и пальцы сжались на его боку, будто проверяя, живой или нет. Феликс всё ещё не мог оторвать взгляд от его глаз. Мгновение назад он тонул в воде, а теперь… теперь он тонул в чём-то другом. Пальцы сами тянутся вверх – к его волосам. Мокрые, упругие, жёсткие от стрижки. Он провёл ими медленно, почти задерживая руку, и почувствовал, как Хёнджин выдохнул чуть резче, чем нужно. Они застыли в воде, едва шевелясь. Лица были близко – так близко, что тепло губ ощущается, хоть они и не касаются. Феликс хотел отвести глаза, но Хёнджин чуть приподнял его подбородок. Их взгляды сцепились. Всё в груди сжалось. – Что ты… – начал Феликс, но не закончил. Хёнджин двинулся первым. Медленно, словно давая шанс оттолкнуть. Но Феликс не оттолкнул. Их губы встретились. Сначала мягко, почти осторожно, как проба – и тут же глубже. Вкус воды, соли кожи и чего-то, что сбивало дыхание сильнее, чем холод. Хёнджин крепче сжал его талию, притянув ближе. Тела соприкоснулись – мокрые ткани прилипли, пальцы Феликса зацепились за затылок, скользнули по шее, чувствуя каждый изгиб, каждый мускул. Он ответил на поцелуй жадно, вцепившись, будто этот момент – единственное, что существует. Медленное течение мягко качало их, однако вода перестала быть холодной. Теперь жгло изнутри. Они зависли в этой точке, не торопясь, не отрываясь, пока лёгкие не напомнили, что нужен воздух. Парни остались на мгновение в том же положении – лбы почти соприкасаются, дыхание рваное, капли воды стекают по лицам. – Держись за меня, – коротко сказал Хёнджин и потянул его к берегу. Вода плескалась вокруг, доски пирса приближались. Хёнджин подтолкнул Феликса вперёд, помогая взобраться. Сам вышел следом – одежда прилипла к телу, с волос капало. Смыть бы с себя всю грязь. Он не отпускал его руку, даже когда оба оказались на досках. Феликс сел, свесив ноги, тяжело дыша и отводя взгляд, чтобы скрыть то, что творилось в глазах. Сердце непомерно быстро стучало в груди. Но ладонь Хёнджина всё ещё лежала на его колене. Тёплая. Даже сквозь мокрую ткань. Он повернулся, как-то странно посмотрел на Феликса и вдруг усмехнулся: – Знал бы я, что тебе надо было просто утонуть, чтобы это случилось… – Замолчи, – выдохнул Феликс, но уголки губ предательски дрогнули. Руку он так и не убрал. И почему-то ему совсем не хотелось, чтобы Хёнджин её убирал. Ли положил поверх хвановой свою. Хёнджин это заметил. – Ты спас меня, – начинает Феликс. Хёнджин выглядел так, будто слышит это не впервые и спасает утопающих каждый день. – А до этого я думал о тебе плохо... Хёнджин его неожиданно и резко перебивает: – Всё, хватит. Сейчас начнёшь тут разводить мне сырость. Вдруг ещё случайно в любви признаешься. Феликс, словно оскорблённый, опешил. Он раскрыл рот в непонимании и сдвинул брови, между которыми образовалась складка. Ли был готов толкнуть в цветущую воду того, кто спас его пару минут назад. В плечо Хёнджина прилетает маленький кулак Феликса, но это не делает удар менее болезненным. Хван дёргается. – Эй, куколка, я тебе жизнь спас. Он запускает свою большую ладонь в мокрые волосы Феликса, а потом смотрит на руку в чём-то травянистом. Оба кривятся. – Пойдём ко мне. Отмоемся. – Сейчас ты точно похож на водяного, – хихикает Феликс и встаёт.

Они шли молча, при этом держались за руки. Хёнджин шёл впереди. Дорога петляла через заросли и сухую траву, босые ступни скользили по пыли. Мокрая одежда липла к телам, волосы путались, везде цеплялись какие-то листья и речные травки. Но всё это казалось неважным: между ними уже тянулось что-то неразорванное – как невидимая нить. Перед ними тот самый дом, где парни впервые встретились. Рядом – та самая вишня, которую Феликс «воровал», пока ждал ответа. За ним – во дворе – стоял летний душ: синяя бочка, накалившаяся от солнца, тонкая струйка воды и шаткая деревянная кабинка с занавеской, которая держалась будто бы на честном слове. – Вот, – кивнул Хёнджин. – Добро пожаловать в мой аквапарк. – Аквапарк? – хмыкнул Феликс. – Это скорее логово водяного. – С твоим-то видом? – Хёнджин скользнул глазами по его заросшим волосам. – Не перепутай, куколка, сейчас именно ты похож на болотного духа. Феликс фыркнул и толкнул его плечом. – Посмотрим, кто из нас отмоется первым. Хёнджин первым подцепил край футболки и стащил её через голову, мокрая ткань с чавканьем упала к ногам. Феликс невольно задержал взгляд: капли катились по ключицам, по линии груди, исчезали на животе. Он поспешил отвернуться и сам начал стягивать рубашку. Всё происходило как-то неловко – они оба были слишком близко, слишком мокрые, слишком… голые. Джинсы липли, с трудом поддавались, и в конце концов они остались только в тёмных мокрых трусах, из которых тоже стекала вода. – Отличная картина, – усмехнулся Хёнджин, рассматривая его, – водяной-младший. – Замолчи, – отрезал Феликс, стараясь не смотреть на чужие мышцы живота. Они вошли под струю. Вода хлынула сверху, сначала холодная, потом тёплая, разогретая солнцем. Феликс втянул воздух сквозь зубы, зажмурился. В следующее мгновение Хёнджин оказался рядом, подставил кружку к кранику, наполнил её водой и вылил Феликсу на голову. Пальцы скользнули в волосы, массируя кожу. Феликс невольно выдохнул, чувствуя, как с него смывают ил, песок, запах реки. Тепло чужих ладоней – куда более явственное, чем сама вода. – Старательный ты, – тихо сказал он. – Просто пытаюсь вернуть тебе человеческий вид. Феликс хмыкнул, но ответил тем же: намылил руки и прошёлся по его коротким волосам, по вискам, по затылку. Хёнджин чуть прикрыл глаза, подставился, будто наслаждался. А потом пальцы Хёнджина скользнули ниже – по плечам, по рукам, по груди, смывая грязь. Феликс дёрнулся, но не отстранился. Вода текла по их телам, ткани трусов становились ещё тяжелее. – Ты слишком тщательно моешь, – пробормотал он, чувствуя, как ладони медленно проходят по его спине. – А ты хочешь остаться болотным духом? – лениво спросил Хёнджин, и, прежде чем Феликс успел ответить, склонился ближе. Несколько секунд — тишина, только шуршание воды и скрип занавески, которую ветер едва не рвал с гвоздей. Их губы встретились снова. Медленно, без спешки – поцелуй был ленивый, тягучий, как будто продолжение воды, текущей по телам. Феликс держался за затылок Хёнджина, пальцы скользили по влажной коже, а тот крепко обнял его за талию, прижимая к себе. Занавеска качнулась, скрипнула – и почти слетела, но Хёнджин только усмехнулся сквозь поцелуй, не разжимая рук. – Если это рухнет, – прошептал он, едва отрываясь, – обвиню тебя. – Конечно, – выдохнул Феликс, целуя его снова. И вода продолжала литься, смывая с них всё – грязь, водоросли, остатки страха и даже слова, которые уже были лишними.

***

– Я… э-э… сегодня гулять пойду, – сказал Феликс, стоя у двери и поправляя кеды. – На пикник, – добавил он. – С кем это? – дед, недавно освоивший YouTube и теперь называвший себя «молодым блогером», оторвал глаза от телефона. – С Хёнджином, – честно выдал Феликс. – ...На пикник. Дед сразу хмыкнул и, довольно прищурившись, ткнул пальцем внуку в грудь: – Что-то ты слишком часто стал с ним встречаться. А я говорил, что вы подружитесь! Я знал это ещё с самого начала. – Мы и так… ну, типа… нормально общаемся, – покраснел Феликс, пытаясь оправдаться. – «Нормально», – передразнил дед. – Это когда здороваешься и идёшь дальше. А тут – гулять! Значит, уже не просто знакомые. Бабуля в этот момент вышла из кухни с чашкой чая и вставила своё слово: – М-да, «пикник». Раньше просто говорили «гулять идём». А сейчас молодежь новых словечек набралась. – Ну, а что, красиво звучит, – пожал плечами дед. – Не забудьте при встрече в дёсна поцеловаться. – Что?! – Феликс чуть не подпрыгнул. – Мы просто будем есть. На цветочной поляне. Всё. Бабуля прыснула и покачала головой: – «Просто будем есть» говорит. Ага, ага. Трава-то зелёная, молодые, солнце светит… И всё у них «просто». Дед засмеялся, хлопнул ладонью по колену: – Смотри, Феликс, ты с ним особо не спорь. Он парень с горячим нравом, а ты у нас впечатлительный. – Я нормальный! – возмутился Феликс, но от взгляда бабули опять залился краской. Она хитро посмотрела на него поверх очков: – Нормальный, нормальный. Вот только щёки у тебя горят, как будто уже на солнце обжёгся. Феликс закатил глаза, буркнул «я пошёл» и выскочил во двор, чувствуя, что щёки пылают ещё сильнее. На поляне, под раскидистой ивой, Хёнджин уже ждал Ликса и сидел на покрывале, а рядом корзинка: завёрнутые в полотенце пирожки, клубника и вишня в миске, домашний сыр и даже бутылка лимонада с мокрым горлышком. Свисающие ветки огромного дерева мягко колыхались на ветру, создавая полифонию из шелеста под чириканье птиц. Увидев приближающегося Феликса, Хван ухмыльнулся, приподняв бровь: – О, куколка пришла. Я уже думал что тебя бабка с дедом в клетку посадили. – Ага, в клетку с пирогами, – отозвался Феликс, сдерживая улыбку. – Так что я только ради еды. – Ну конечно, – протянул Хёнджин, подвигая к нему корзинку. – Ради еды ты и в душ тогда вместе со мной полез, да? Феликс кашлянул, покраснел и шикнул на него: – Тише! Кто-нибудь услышит. На природе, кроме двух парней, никого из людей больше не было. Хёнджин осмотрелся, хмыкнул и нарочно громко, почти театрально: – Куколка боится слухов? А ты поешь – у тебя губы сразу краснеют, как у девчонки. Феликс схватил первую попавшуюся веточку, лежавшую под его ногами, и швырнул в него: – Замолчи, придурок. – Ай, больно, – сделал вид, что жалуется Хёнджин, прикрываясь рукой, но глаза смеялись. – Ладно, не сердись, куколка. Ты когда злишься, ещё милее. Феликс покачал головой, стараясь спрятать улыбку, и лёг на бок прямо на пушистую траву, откинувшись на локоть. Атмосфера тянулась — та самая, где подколы звучат мягче, чем слова о любви. Казалось бы, в этой обстановке любые пустые разговоры не кажутся пустыми, и вишня кислее, и лимонад холоднее. Он хванового смеха всё внутри переворачивается, а щёки пылают ещё сильнее. Феликс списывает это на горячий летний воздух. Не понятно, Ли всё ещё задыхается от его перенасыщения, или это обаяние старшего так на него действует. Парень завис на пару секунд, смотря вдаль, где сквозь толстые стволы деревьев и их пышную листву пробивались тёплые лучи солнца, облизывая лица и тела двух юнош. Хёнджин вдруг сел, упёрся спиной в ствол ивы рядом с ним, чуть раздвинул колени и, глядя на Феликса, негромко, но уверенно сказал: – Садись, – указывая на себя. Феликс остановил свои раздумья на секунду, будто анализируя всего лишь одно слово. Он поднял брови, прошёлся взглядом по Хвану в общем, а потом по выражению его лица, по красиво вздувшимся венам на его предплечьях и тыльных сторонах ладоней, так как упирался ими в землю по обе стороны от себя. Последним, куда посмотрел Феликс, был край шорт и разведённые ноги Хёнджина. Ли вскинул подбородок, будто бросая вызов, и уверенно уселся к нему между колен, облокотившись на его плечо, расставив свои ноги так, что коленями он касался рёбер Хвана. Он заглянул в пылающие огоньком глаза брюнета, что уже тянул руку к лицу (в частности щекам) Феликса. Коснувшись их, он большим пальцем потирал под глазами и чуть ниже, где россыпью рыжих веснушек можно было соединить целые созвездия. – Они такие милые, куколка, – медленно, словно текущий с чайной ложки майский мёд, тянет Хёнджин слова, а после притягивает Феликса к своим губам. Он не спеша целует чужие щеки, скулы, под подбородком, закидывая голову Ли назад и обнажая шею и кадык парня. Феликс чувствует запах клубники из рта Хвана, которую он недавно съел. Приятно. Вкусно. Сладко. Феликс, впервые сидевший сверху на ком-то в такой двусмысленной обстановке, опустил колени в землю, сильнее прижимаясь своим пахом к Джину. Он краснеет от сказанных Хваном слов из-за того, что когда-то комплексовал по поводу веснушек. Но теперь Ликс нашёл человека, которому они точно нравятся. – Ты мне нравишься, куколка. О. Сказал бы Феликс, но слова будто бы застряли в глотке. – А я тебе? Хван явно улыбается, когда задаёт этот вопрос. Не хочется сказать ничего лишнего, не хочется никого обидеть, не хочется, чтобы этот момент заканчивался. – Да! – быстро прилетает ответ. – Хёнджин... поцелуй меня. Старший закрывает глаза, чуть наклоняя голову вбок, и легко касается своими пухлыми губами сочных Ликса. Поцелуй будто бы скрепляет их чувства и души, а губы сминают друг друга. Потом они целуются в другом положении, пытаясь найти удобное и вертясь вокруг. Чужая рука медленно ползёт от феликсовых лопаток до узкой талии, скрытой обтягивающей чёрной майкой без рукавов, что подчёркивает стройное тело Ли. Несмотря на духоту по недавно загоревшим рукам Ли бегут мурашки, а короткие светлые волоски встают дыбом. Он отрывается первым от манящих медовых губ Хёнджина и не замечает, как рефлекторно облизывается. Его руки находят место в тёмных волосах Джина. Ли нравится трогать его макушку с жёсткими волосами и целовать её. После он аналогично действиям Хвана ранее спускается ниже, ладонями исследуя шею, широкую грудь, пересчитывая еле выступающие рёбра парня. Тот смирно сидит, подставляясь под лапанье мягких ладошек. Был бы котом – в миг бы замурлыкал. Они проходятся под его слегка задранной футболкой, щекочут и ласкают. Неожиданно с губ Хвана срывается тихий стон, отчего он и Феликс одинаково раскрывают в удивлении глаза. – Вот как, – ухмыляется Ли. Они целуются вновь. Долго, страстно, чувственно. Не стыдятся, когда снимают друг с друга одежду, оставаясь без всего. Куда-то в кусты и траву летят их майки, шорты, чьи-то кеды и немного намокшее бельё. Феликс снова садится верхом на Хвана, потираясь о него своим пахом. Тот для удобства лёг на покрывало, отодвинув принесённую ими еду, подложив под голову ещё одну дополнительную подстилку, которой они так и не воспользовались. Он приподнялся на локтях, протянул руку, чтобы взять не полностью съеденную вишню из миски, покрутил ее за черенок перед своим и Феликса носом, и взял в зубы с одной стороны, как бы оставив и для Ли. Он немного прокусил её, оставляя на зубах и губах немного вытекшего бордового сока. Ликс посчитал это слишком уж горячим. Как не удержаться и не съесть сочную ягоду, зажатую между зубами того, кто тебе на самом деле нравится. Блондин приоткрыл рот и наклонился к лицу Хёнджина, хватая зубами кислый плод. Через пару секунд начинается борьба за маленькую кислую ягоду. Всё перемешивается: вкус вишни, их поцелуя и юношеской любви. Сок стекает алыми дорожками по подбородку и шее лежащего Хёнджина. Он выкидывает в цветы зелёную веточку с круглой косточкой. Феликс любезно слизывает широкими мазками языка жидкость, уже добравшуюся до чужой шикарной груди. Следующей оказалась спелая сладкая клубника. Их поцелуй был похож на поедание не ягоды, а будто бы друг друга. Феликс сплёвывает её зелёную часть с листиками, не отрывая взгляда от сосредоточенного лица Хвана. Губы обоих распухли и стали краснее, чем клубника, которую они только что съели. Последней жертвой их фантазий стал ломтик сыра, который они кусали постепенно, будто играли в пеперо. Когда кусочек закончился, их губы встретились приятным касанием, что переросло в поцелуй с очень пошлым чмоканьем. Две руки Хёнджина оказываются на ягодицах Феликса, который густо покраснел и закрыл глаза. Одной рукой он роется в рюкзаке, выуживая оттуда лубрикант. – Где ты её взял? – недоумевает Феликс, понимая, что в этой глухомани раздобыть что-либо трудно. – Папа привозит из города, а я у него беру. Не против, если без резинки в этот раз? – на последние слова Хёнджина Феликс положительно мотает головой, давая зелёный свет. – Тогда развернись. Феликс приподнимает зад и поворачивается, оттопыривая его. – Какой вид мне открылся, куколка, – шутит он. – Настоящая панорама. Ли хочет возразить или что-то сказать, но не успевает собраться с умными и не очень мыслями, как вдруг чувствует длинный палец Хвана у себя между ягодиц, перемазанный в чём-то холодном и скользком. Он визжит и неосознанно сжимается, когда палец проталкивают глубже. – Тише, тише, – словно больше для себя, чем для Феликса, говорит Хёнджин. Он гладит чужое бедро молочного оттенка, поражаясь упругости и мягкости. Пытаясь ввести палец глубже в нутро Ли, Хёнджин старается не обращать внимания на свой истекающий смазкой член. Феликс расслабляется с мыслью, что Хван не хочет навредить ему. Это даёт протолкнуть ещё один палец на две фаланги. Найти чувствительную железу труда не составило. Джин надавливает на неё, массируя подушечками пальцев. Ликс, который упёрся на обе руки, готов упасть в ноги Хёнджина от необычных ощущений внутри. А ведь это только пальцы. Он гуще багровеет, на лбу появляется испарина. Сосредоточенный на подготовке Феликса, Хёнджин вводит последний – третий – палец, растягивая его. Иногда он делает рукой движения вперёд-назад, имитируя толчки бёдрами. – Даже с такого ракурса ты необычайно красив, – не забывает вставить своё слово Хван. – Совсем узкий... Феликс пропускает всё мимо ушей, думая лишь о том, как бы не ошибиться. – Твой первый раз, куколка? – вырывает из собственных мыслей Хёнджин. – Да... – с одной стороны ему стыдно из-за своей неопытности, а с другой он не против, чтоб его первым стал именно Хван мать его Хёнджин. Старший ухмыляется и говорит: – Теперь развернись ко мне снова, я думаю ты достаточно готов. Хочу смотреть тебе в глаза, пока ты будешь прыгать на мне, – он облизывается и наслаждается той мыслью, что Феликс ни за что не откажется. Ли не специально проезжается ягодицами по бёдрам Джина, вызывая шипение снизу. Он встречается со взглядом парня, схожего со взглядом дикого волка или рыси, и чувствует себя добычей, даже находясь сверху. Хёнджин проводит двумя руками от коленей Ли к его талии, вызывая новую волну мурашек. Он разглядывает нежное тело над собой с россыпью веснушек не только на лице, но и на плечах. В будущем он поцелует каждую из них. Несмело, но Ли берёт двумя руками твёрдый член Хёнджина, направляя в себя и дразня, чтобы сесть на него. Хван обхватывает ладонями его талию (не хватило немного, чтоб сомкнуть руки вокруг), помогая насадиться на себя. Они стонут одновременно. Член Феликса слегка дёргается, также прося прикоснуться к нему. Его пустота слишком правильно заполняется Хёнджином, который медленно опускает тело Феликса на себя. Характерный хлопок ощущается как-то очень громко в месте, где они находятся. При полном погружении Феликс шипит от мелкой боли. Хёнджин аккуратно гладит его по спине и ждёт, пока Феликс привыкнет, несмотря на сильное возбуждение. Они не будут спешить, это не входило в планы Хёнджина. Главное чтобы Феликсу не было больно, о своих ощущениях он позаботится потом. – Ты просто безумие, – шепнул Хёнджин, проводя пальцами по вздрагивающим лопаткам Ли. – Смотри мне в глаза, хочу видеть все твои эмоции... Феликс покраснел, но вернул голову на место и зацепился за взгляд перед собой. То, что было в его взгляде , было не описать. Горящие глаза Хёнджина заглядывали в самую душу так, что ему хотелось отдаться ему прямо здесь и сейчас (что он и делал). – Можешь двигаться? – Хёнджин все ещё шептал, боясь упустить такой момент единения. Прислушиваясь к своим ощущениям Феликс кивнул и аккуратно поднялся на члене, сделав первый толчок. Тяжёлый выдох Хёнджина и басистый стон Феликса раздались в воздухе одновременно. С каждым толчком Феликс ощущал что-то невероятное во всем теле, оно как-будто наполняло его всего. Он отдался этому чувству всецело. Постепенно Ли привыкает всё больше и двигается развязнее, с оттяжкой. Хёнджин уже сам начал подмахивать бёдрами, не в силах удержаться от возбуждения. Ему чертовски нравилось всё то, что сейчас происходит. Они всё ещё держали зрительный контакт. Феликс тяжело выдохнул, обмякнув прямо на груди Хёнджина. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышит вся поляна. – Я устал, помоги мне... – было видно, что Феликс ощущает некий дискомфорт. – Сейчас, куколка, – Хёнджин приподнялся и немного сменил положение, положив Феликса на себя. Он начал двигаться в такой позе и наконец-то нашёл ту самую точку. Пальцами, конечно, было намного легче найти. Феликс издал высокий стон, не похожий на предыдущие. Это значило, что он наконец-то получает удовольствие от процесса. – Вот так, Ликси, не больно? – ему обязательно нужно убедиться, что Ли наконец-то привык. Фел отрицательно мотает головой и просит двигаться быстрее. Хёнджин тут же исполняет просьбу, ведь сам уже на грани. Громкие стоны разносятся по всей округе, Феликс цепляется пальцами за плечи Хёнджина и целует. Целует мокро, развязно, с языком, наклоняя голову вбок. Хён вторит его движениям и двигается уже из последних сил. Всё ещё эрегированный член Феликса, зажатый между двух горячих тел, образовал прозрачную лужицу на животе Хёнджина. Ли было бы неудобно дрочить его, чтобы получить желаемую в данный момент разрядку, потому он ограничивался трением меж них, вдавливаясь в Хвана. От смены позы было чувство, будто его имеют рукой по локоть. Всего слишком много для Феликса: таранящего зад Ли члена Хёнджина, самого Хёнджина, лежащего под ним, отчего жар его тела ощущался каждой клеточкой, пошлого шёпота старшего, спереди давления на собственный член с двух сторон. От мысли, что он сейчас и вправду сейчас занимается любовью с Хёнджином, с тем, кого считал высокомерным павлином, Феликс испытывает сладостную боль чуть ниже живота, понимая, что такими темпами скоро кончит. – Ах... Джинни, – от захлёбывается от переизбытка чувств, – я уже... скоро... Хёнджин, услышав последние слова, переворачивает их, возвышаясь над Феликсом. Он начинает выбиваться меж ягодиц блондина, смотря сначала на место их соединения и наблюдая за тем, как его член пропадает в дырке Феликса, растягивая её, а потом на выражение лица Ли, губы которого были приоткрыты и покраснели, а белые волосы были разбросаны по синему коврику. Хван чувствует, как и сам скоро придёт к разрядке. Утонув вместе с Феликсом в оргазме, они заканчивают почти одновременно, только один на себя, а другой внутрь. Ещё полминуты Хён, застыв, оставался в одном положении, отходя от полученного наслаждения, а Ликс всё ещё пребывал в экстазе, прикрыв глаза. Хван аккуратно скинул со своей талии ноги Ли, потянувшись за пачкой открытых салфеток, чтобы вытереть себя и Феликса от уже подсыхающей спермы. – Следующий наш секс будет на заброшенном пляже, – Хван ложится рядом с Феликсом, который словно уснул. Но тот приоткрывает один глаз с выражением лица будто «Ты идиот?». – Кто сказал, что будет следующий? – его голос хрипит оттого, что совсем недавно он стонал как последняя шлюха, прыгая на Хёнджине. – Может быть, ты просто интрижка на период моих каникул тут... Хёнджин звонко смеётся, не воспринимая слова Ли серьёзно. – Давай, не пизди. Ставлю 1000 вон на то, что ты чуть не кончил, как только мы поцеловались, – Хван поднимается, уворачиваясь от рук Феликса, пытавшегося его то ли ущипнуть, то ли ударить, и идёт одеваться. – Не зазнавайся, хорёк, – говорит Ли и убирает руки под голову. Хёнджин наклоняется перед ним. Неосознанно. Он просто разбирает в куче вещей свою одежду, а Ли любуется прекраснейшим видом. – Но член у тебя... ахуенный, – Феликс причмокивает, переворачиваясь на бок. – ...Я знаю, – Хван возвращается уже почти одетый. Ещё какое-то время они сидят и разговаривают, пока не начинает темнеть. Вскоре парни собираются домой, собирая мусор и складывая его в отдельный пакет, а несъеденную еду в корзинку. Сумерки. Романтика. Тишь. Они пробираются сквозь луговые цветы и редкие деревья обратно. Слышны сверчки и цикады, а также запах некоторых цветов, что распускались только к ночи. На западе светло, а на востоке видны звёзды, что отражаются в глубоких глазах Феликса. Добравшись до их улицы, парни молча смотрят друг другу в глаза. Недолго. Но за эти секунды в их головах проносится множество мыслей. Если кто-то из них заговорит или зашевелится, то нарушит идиллию. Однако, первым отмирает Феликс, который набросился на Хёнджина с пылким и глубоким поцелуем в манящие пухлые губы. Старший мгновенно среагировал, ухватившись за талию Феликса. Отстранившись, Ли прошептал: – Спасибо, – и убежал в сторону своего дома. Хёнджин долго смотрел ему вслед, касаясь пальцами своих только что поцелованных губ.