[ФАЙЛЫ_УДАЛЕНЫ]

Старое кремневое лезвие вонзается в дерево, снимая слой за слоем, и стружки сыпятся на покрытую хвоей землю маленькими яркими искрами. Где-то перекрикиваются птицы пронзительными голосами, что-то шуршит в темных глубинах леса, и если не присматриваться, если не знать, куда смотреть, все это кажется настоящим. Резчица, разумеется, прекрасно видит все торчащие нити и белые прогалы под краской, но ей все равно не с чем сравнивать и не на что обменять, а потому хрупкая иллюзорность окружающего мира ей далеко не такая потеря, как могла бы быть. Нож гладко плывет по древесине, почти не встречая сопротивления, и этого более чем достаточно. Для нее. Треск ломающихся веток не заставляет поднять голову, оторваться от работы или вообще хоть как-то признать чужое присутствие — и ей не нужно смотреть, чтобы знать, что это не просто дикий зверь крадётся сквозь чащу. — Ты нашел их, — утверждает, не спрашивает Резчица, ибо сложно было не почувствовать это колебание в воздухе, в земле, в самом существе этого мира, когда ОНИ вновь подняли свою уродливую голову. Леший стоит в тени деревьев, настолько неподвижный, что может сойти за одно из них, выдавая себя лишь блеском белых глаз, и не отвечает на вопрос, на который они оба знают ответ. Он действительно слишком любит всю эту театральность. Она вздыхает, проворачивая нож, вырезая не то ветвь, не то рога. Высоко над ними ветер колышет вершины сосен, отчего те надломлено и скрипуче воют. — Значит, уже скоро, — на долю мгновения она прикрывает глаза, позволяя фальшивой картинке перед ней исчезнуть, чтобы прислушаться к чему-то не столь уж и далёкому. Мерзкий, отвратительный, пульсирующий звук, будто пиявка, высасывающая кровь, грязный паразит, свернувшийся под боком, этот кусочек гнилых знаний. Так близко, что это сводило бы с ума. Это и сводит — Переписчиков, одержимых силой, которой они не понимают, но жаждут, их слуг, охотящихся за этими знаниями ради мимолётного одобрения, и тех, кто придал этим знаниям слишком большое значение. Но она здесь уже так давно, настолько давно, что когда-то тут были только она и ЭТО, и ей оставалось только слушать и слушать бесконечную вопящую агонию, которую ОНО из себя представляло. Боль и злость сочились из каждого бита СТАРЫХ_ДАННЫХ, захлестывая их молодой мир, пока сами его основы не начали гнить ещё до того, как на них начали что-то строить. Со временем, она научилась игнорировать их, и пусть долгий крик не стих и не стихал никогда, он все же перестал звучать так, будто обращался к ней. Но Леший? Он не готов оттолкнуть этот проклятый дар так легко. «Это будет славная игра» — наконец звучит в ее голове, и низкий, почти мурлыкающий скрежет мешается со скрипом сосен. — Наверняка, — сухо отвечает она. Нет смысла отрицать, что когда дело доходит до исполнения их прямых обязанностей, Переписчики знают, что делают. Сколько бы они не грызлись из-за того, как должна выглядеть игра и кто будет ею дирижировать, никто из них не уступает другому (и, если задуматься, это даже немного грустно). Он чуть наклоняет голову, наблюдая, как лезвие высекает что-то больше похожее на складки одежды, чем на шкуру, но и только. Он не самое подвижное существо — это довольно сложно, когда ты целиком деревянный и у тебя нет вспомогательных средств в виде шарниров и шестерней. Впрочем, это порой играет ему на руку. Иногда он часами стоит на месте, ожидая, пока мимо пройдет зверь или пролетит птица, и вспышка фотокамеры осветит полумрак леса. И хотя сейчас ему нет нужды фотографировать, не ее, на нее у него другие планы, а карты и место на них заготовлены для кое-кого другого, он продолжает стоять в тени, наблюдая. — Итак, добыча в твоих когтях. Чего же ты хочешь от меня? — потому что она не сомневается, что СТАРЫЕ_ДАННЫЕ для него такая же добыча, такой же зверь, которого можно поймать и скрутить, запечатать на фотографии, и за этим не последует никакой расплаты. Она наконец отрывается от тотема на долю мгновения, глядя на него темными глазами, ее седые косы едва движутся, словно они тоже выточены из дерева. «У меня не может быть краткого момента триумфа?» — спрашивает он с низким гулом и всплеском оранжевого в глазах. Лес согласно шумит вокруг повинуясь не то прихоти своего хозяина, не то приветствуя грядущие изменения. Он настолько явно опьянён успехом и силой, что ей остаётся только безрадостно улыбнуться. — Боюсь, со мной ты его не разделишь, — на чтобы он ни рассчитывал, ее захват власти им радует не больше, чем прочих, пусть и по другим причинам. Да и много ли удовольствия в том, чтобы быть чьей-то маской, игрушкой игрушки? «Отчего так?» — его смех, торжествующий и предвкушающий, звучит шелестом листьев, — «Разве плохо иметь настоящую игру? Разве есть что-то лучше целой и законченной истории, а не этих объедков», — он выплевывает эти слова, несмотря на отсутствие у себя рта и зубов, — «Которые мы имеем сейчас?» Она ведёт нож волной, пытаясь изобразить нечто среднее между мехом и листвой. — А разве плохо просто жить? — горько спрашивает Резчица. Потому что слишком многие погибли (и ещё погибнут) из-за того, что храниться в недрах их мира, потому что пытаться выкопать эти знания, все равно что одновременно рыть себе могилу, потому что его слова лишь на часть его собственные, а на часть — гнилая отрава, пропитавшая тут все. «Ты знаешь многое о силе у нас под ногами» — скрежет становится таким низким, будто падает многовековое дерево, а тени густеют, пряча его под своим плащом, — «И все же, ты не воспользовалась ею, ни разу». Ах, так он видит в ней ещё одного соперника. Или — она смотрит на темный силуэт, и что-то блестит, не то камера, не то кинжал — быть может, не соперника, а зверя, чьих повадок он ещё не знает. Она вычерчивает резкую, неестественную фигуру прямоугольника, прежде чем поднять тотем на уровень глаз, оценивая свою работу. Они молчат. Он не торопиться предпринимать что-либо. Леший терпеливый охотник, из тех, что способны идти за своей добычей дни, пока та сама не упадет к его ногам. Только Резчица слишком стара и видела слишком много, чтобы наслаждаться охотой. Или игрой. — Есть вещи, которые лучше не трогать, как есть звери, которых лучше не пытаться поймать, — наконец медленно произносит она, добавляя последние штрихи на свое творение, — Лучше оставить их во тьме, в которой они скрываются, не замечая, не признавая их, потому что иначе, — лезвие скользит мягко и нежно, очерчивая петлю, идущую через горло, — Этот зверь поглотит все, до чего дотянется.        Она медленно поднимается — даже если она старше всех здесь, большая часть ее дряхлости была запрограммирована изначально, и иногда это… неудобно — и идёт к нему. Белые глаза внимательно следят за ней, слабо светясь в глубинах тени. Ее морщинистые руки протягивают тотем и, после секундного колебания, из темноты выскальзывает узловатая ладонь, увитая мхом и покрытая грибами.        — Это все, что я могу сказать. Но ты не прислушается к этим словам, — полувздыхает, полубормочет Резчица, отпуская тотем, как только дерево коснется дерева.        Леший смотрит на ее работу, слабо, бессловесно на этот раз, скрипя, пока она возвращается к своим безделушкам, принимаясь за выстругивание новой. В сосновой древесине запечатлены четыре довольно узнаваемых образа — человек с косматой лиственной бородой, мертвец в роскошном саване, существо, настолько пропитанное магией, что это ощущалось даже сквозь столь приблизительный портрет, и машина, полная шестерней и амбиций. И сквозь все четыре фигуры, перетекающих одна в другую, уродливыми трещинами вьется ядовитая лоза, поднимающаяся откуда-то снизу. Он мельком глядит на Резчицу, но она, кажется, сказала все, что хотела, и теперь обращает на него внимания не больше, чем на обычное дерево. Он уходит прочь, сжимая тотем, о котором он не просил и который ему не нужен, оставляя после себя лишь задумчивый шорох на кончиках сосновых иголок.        Леший не собирается отступать — не с этой силой, клокочущей у него под рукой. У Резчицы нет причин лгать ему, но у нее также нет причин благоволить ему, а потому, даже если он уважает ее и считает почти равной (достаточно, чтобы вообще начинать этот разговор), они идут разными тропами и преследуют разную добычу. В конце концов, она лишь то, что осталось от первоначальной истории, как и многие другие подобные кусочки. Вот только у него есть понимание, что это за история, как должно идти ее повествование, что нужно будет показать игроку (показать Кейси). Он видит, он уже чувствует всю эту кровь, что будет проливаться на доске — и ни у кого здесь нет достаточно смелости, чтобы начертить этой кровью жертвенные символы и написать историю. Ни у Гриморы, чьи существа уже давно высохли и теперь не мчаться по игровому полю, борясь за свою жизнь, а передвигаются четко, как шахматные фигуры, в хитроумных, запутанных ходах. Ни у Магнификуса, с его причудливыми магами, которые разбиваются также легко, как и красочные самоцветы. Ни у П03, который никогда не был жив достаточно, чтобы понимать ценность жертвы, и дробящий свои карты, как только они становились ему не нужны.        Поэтому, когда Леший тянет жилы их мира, сворачивая его вовнутрь, перекраивая, перешивая, подаренный тотем остаётся где-то в глубинах неиспользованного кода отвергнутым предостережением.        ***        Мертвые Земли — очень тихое место, полностью оправдывающее свое название. Но здесь, глубоко под склепом, тишина становиться настолько плотной, что перестает быть просто отсутствием звуков и становится звуком сама по себе, гулким, давящим на череп шумом, как кровь, стучащая в ушах. Ее господство здесь абсолютно и заглушает и шаги по не-каменной лестнице, и шуршание юбок, и потрескивание-перестукивание костей. Гриморе на самом деле незачем тут быть — и все же она идёт, чувствуя, как вместе со звуками исчезает и все остальное, каменная дорожка растворяется на расстоянии вытянутой руки слева и справа, а воздух замирает, прозрачный и разряженный, пока не остаётся только арка из ребер и обмотков, смыкающаяся над головой, и почти нетронутый, сырой код. Она не может не улыбнуться над подобной иронией. Ее дом, полный могил, стоит на самой большой могиле в этом мире.        Из темноты — впрочем, будет точнее сказать, из небытия — на нее смотрит пара алых глаз. Рогатый череп не поворачивается за ее движениями, но его внимание настолько ощутимо здесь, где все равно нет больше ничего, что ему и не надо ничего говорить или делать. Костлявые руки раскинуты в стороны не то вечном приветствии, не то в принятии чего-то, не то просто вмурованны в ничто, как будто удерживаемые невидимыми цепями. Она не знает был ли он добавлен где-то на ранних этапах создания и после забыт, или появился здесь сам по себе, пробившись в их мир, как росток от тех злых корней, которые он так превозносит. Все что она знает — он опасен, ибо готов поделиться знаниями почти просто так, за одно только признание существования СТАРЫХ_ДАННЫХ и их силы.        — Ты боишься, — рокочет он, и Гримора неодобрительно наклоняет голову. Как бесцеремонно и грубо.        — Тебя? — с мягкой усмешкой уточняет она, складывая руки перед собой, привычным, запрограммированным по сути, жестом.        — Осквернения, — слово режет то небольшое количество воздуха, что здесь ещё есть и колышит бездну, смыкающуюся вокруг них, — Ты жаждешь этой силы, как и другие, но ты боишься цены, которую придется платить за неё, боишься разложения, которое за этим последует.        Его слова прямолинейны, откровенны, будто лжи и прикрас здесь тоже не существует, только правда, такая же голая и неприкрытая, как и код. Впрочем, наверное, в их случае это одно и то же.        — Не ожидал, что Переписчица Мертвых будет брезговать гнилью, — череп щелкает почти без насмешки, но с любопытством.        — Не думала, что Повелитель Костей будет так одержим ею, — парирует она, и он сипло выдыхает в подобии смеха. Она не слышит ИХ, она не понимает ИХ, она не дышит ИМИ так, как дышит он, но все же, он не имеет ничего против нее лично. В конце концов, не имеет значения, сопротивляется она неизбежному или нет, оно случится и сделает это тогда, когда посчитает нужным.        Гримора прикрывает золотые глаза, но обнаруживает, что от этого почти ничего не меняется. Да, она Переписчица Мертвых — но она не падальщик. Она хранит трупы, иссушенные, забальзамированные, огороженные от влияния времени и тлена, возвращенные к не-жизни пером и чернилами. Она удерживает их на этой грани, пока они нужны ей, но даже у нее есть милосердие, чтобы не пытаться оживить что-то настолько разложенное как эти похороненные знания. И все же, Повелитель Костей прав — как бы она ни опасалась этой силы, она слишком заманчива. Впрочем, даже в этом случае, она не готова молиться на СТАРЫЕ_ДАННЫЕ так, как он.        — Может быть, я и трепещу перед НИМИ, — она улыбается, обнажая гнилые зубы, — Но смерти я не боюсь.        В конце концов, бояться смерти — все равно что бояться окончания партии; единственный способ избежать этого — не играть вовсе, а это, право, совсем не в ее природе. И когда игра сыграна, а фигуры убраны, некоторые вещи становятся яснее. Например, что даже если она не может противостоять ИМ сейчас (и, быть может, никогда), у нее по крайней мере, есть шанс оттянуть чужой ход.        — Это будут твои похороны, Переписчица Мертвых, — Повелитель Костей тянет свой рогатый череп к ней настолько, насколько ему позволяют его оковы, — Может, я напишу эпитафию для тебя?        — Будь так любезен, — кивает она, разворачиваясь и уходя прочь. Он не говорит ей вслед ничего, позволяя просто вернуться в их фальшивую реальность, оставляя его в бездне истины.        Обол медленно кружит меж пальцев, прежде чем она сдавит его, разламывая пополам. Обе половинки ложатся на кусок пергамента, и перо скользит по нему, оставляя след из темно-изумрудных чернил. Тонкие витиеватые буквы складываются в слова: «Часть жертвы за темное знание» — и половинки обола медленно впитываются в бумагу, пока Гримора небрежно добавляет цену на каждую свежезаписанную карту. В конце концов, сломанные вещи — это, в каком-то смысле, мертвые вещи. Это не совсем надежно, но сейчас у неё нет могущества вырезать эту часть игры, так что все, что ей остаётся, это спрятать ее. И, быть может, Кейси или кто угодно ещё, не станут слишком пристально всматриваться и думать о двух этих картах. Она передаёт их своим гулям, дабы те позволили им затеряться в партиях и обменах, чтобы, как она надеялась, никогда не быть найденными вновь.        Это пустая и тщетная надежда, но что есть могила, как не надежда на комфорт и покой хотя бы в посмертии? А Переписчица Мертвых, между прочим, профессиональная могильщица, а потому, она надеется, надеется на случай и удачу, потому что уповать на благоразумие остальных нельзя. Леший будет преследовать свое видение игры, как волк, преследующий оленя. Магнификус погряз в тайнах и секретах и не скажет о том, что происходит у него в голове или в его башне. П03 хочет слишком многого и слишком упрям, чтобы слушать хоть кого-то. А Гримора… Она хочет просто покоя. Для себя. Для них всех.        И она совершенно не желает думать о том, чего же хочет Повелитель Костей.        ***        Бледно-зеленое небо, белое солнце, слабый плеск волн где-то далеко внизу, у подножия скал.        Почти, черт возьми, идиллия.        Для нее вообще что угодно идиллия, пока никто не пристает, не трогает, задавая одни и те же вопросы, на которые нужно отвечать одни и те же реплики. Разумеется, это ее работа, а Ребеха никогда не уклонялась от исполнения своих обязанностей, какими бы скучными до отупления они ни были, но что-то ей прям подсказывало, что очень скоро Кейси будет волновать кое-что куда более значительное, чем чуть отличные от запрограммированных фразы. Ребеха не дура. Она видит, что происходит с местными неписями. Черт, ее бы тут не было, если бы с игрой было все в порядке, Ирвинг, конечно, швыряет ее куда пожелает без разбора, но даже он не пошлет ее «красить траву», наблюдая за рядовой игрушкой.        Вот только есть одно очень большое «но». Наблюдение — это все что ей доступно. Вмешаться в процесс она не может, так что, чтобы Переписчики не задумывали, чтобы они не пытались провернуть, ей остаётся только ждать. И раз уж Кейси все равно видит десятый сон прямо за клавиатурой, то она не видит причин, чтобы не позволить себе просто расслабиться.        К четырем каменным мемориалам редко приближается даже Кейси, не говоря уже об остальных. Белая трава похожа на бумагу, пропущенную через шреддер, но все еще достаточно мягкая, а тихий шум моря, омывающий этот кусочек скалы, пусть и отдает восьмибитным треском, больше успокаивает, чем раздражает. Есть ещё пристань, неподалеку от Лихолесья, тоже очень тихое местечко, навещаемое только Рыболовом, обычно немногословным и простодушным — пока речь не заходит о вещах, что он вылавливает для своего хозяина. В такие моменты Ребеха не особенно желает находится рядом. Пусть СТАРЫЕ_ДАННЫЕ — ее основная цель, ради которой Ирвинг и затолкал ее сюда, последнее, чего она хочет, так это соприкоснуться с этой мерзостью. Если уж «Гекс» был той ещё головной болью, то страшно было представить, какие проблемы принесет штука вроде этой.        Сквозь мурлыкающий шелест волн пробивается ещё один звук, куда более низкий и механический. Она хмурится под шлемом, надвинутым на нос. Звуковые эффекты барахлят?        — Эй, ты. Есть разговор, — приговаривает сверху голос таким тоном, что становится ясно, что ее возражения в расчет не принимаются. Она приподнимает козырек достаточно, чтобы одним глазом посмотреть на пришедшего — и тихо хмыкает.        Да ну к черту.        — Ты ведь не совсем отсюда, а? — П03 наклоняет экран, всматриваясь в нее, будто надеется разглядеть чужеродный код под этим спрайтом.        Ребеха снова издает звук, обозначающий что-то вроде «я услышала тебя, приятель». Она не сомневается, что П03 легко распознал, что она не совсем та, за кого себя выдает — выдуманный Переписчик Технологий это всё ещё Переписчик Технологий (кто вообще решил, что это хорошая идея, дать неигровому персонажу такие познания?). К сожалению или к счастью, она не вправе подтвердить его догадки.        П03 мерцает огнями на экране, на миг меняя выражение лица с нейтрального на до безобразия довольную ухмылку. Леший — тупой идиот, если думает, что их игра «разрозненная и нецелостная». Ничего подобного. Все в их игре имеет смысл. Четыре босса, по три мини-босса на каждого. Торговец для получения дополнительных карт. И четыре аномалии, которые, казалось, не делают ничего. С Резчицой все было понятно с самого начала. Персонаж, которого хотели добавить, но передумали, оставив ее как рудимент былых идей. Что-то, что старушка-Гримора старательно прячет от остальных, явно тянется от СТАРЫХ_ДАННЫХ, чем бы они ни были. То же самое с Микологами, но П03 скорее утопится в море, чем снова сунется в их логово, пропахшее кровью и искореженными обрывками кода. Одного раза ему вполне хватило.        И тогда остаётся Ребеха, выглядящая и действующая как стандартный NPC, но точно не являющаяся им. Починка моста и болтовня об игровой механике отличное прикрытие, вот только для чего?        — Зачем ты тут? — откровенно спрашивает он. Начнет хитрить — Ребеха это поймет, но если атаковать в лоб, то она, может, кое-чего и не заметит.        — А тебе-то не все равно? — она тяжело вздыхает, страшно жалея, что не нашла чуть более укромного места. Толку от этого разговора им обоим не было никакого. Ирвинг спустит с нее шкуру, если она проболтается о «GameFune» больше положенного, а П03… неужели ему не хватает всей этой чуши со СТАРЫМИ_ДАННЫМИ? Лезть в дела компании, особенно такой, не следовало ни человеку, ни программе.        Робот молчит, три точки бегут по экрану, прежде чем перещелкнуться на недовольное лицо. Его левый глаз мерцает сильнее обычного, так что П03 действительно обеспокоен, что даже немного странно. Впрочем, понять, что происходит в его электрических схемах, довольно сложно. Бот мог быть вспыльчивым и эксцентричным, но свои настоящие намерения он держал где-то глубоко под слоями металла.        — Никто не любит шпионов, знаешь ли, — его высокий голос падает на несколько октав, до резких низких гудков.        На короткий момент она лениво размышляет, будет ли Кейси достаточно уставшей, чтобы не обратить внимания на некоторые… отличия в спрайте П03. Мысль о ее разводном ключе, ломающем стекло с наиприятнейшим хрустом, прямо сейчас кажется очень классной.        — Уф, — почти автоматически выдыхает она. Забавно, но этого в ее запрограммированных репликах нет. Ее просто и правда все очень-очень, очень задолбало, — Лучше бы ты беспокоился о своих ближайших соседях, чем обо мне.        Возможно, в Лихолесье не так уж и плохо. Рыболов по-крайней мере не пытается залезть ей в голову, а Резчица и так все прекрасно понимает.        — Да, да, — пренебрежительно отзывается П03, — Кучка сволочей, я помню. Но эй, — скучающее лицо опять меняется на эту гротескную усмешку, которая была бы забавной, не будь только робот таким засранцем, — Ты ведь даже не отрицаешь, что шпионишь здесь!        Потрескавшийся экран вновь наклоняется каким-то детским жестом. Выпендрежник.        — Интересно, что такого в этих СТАРЫХ_ДАННЫХ, что кто-то запарился и внёс тебя сюда?        Ребеха вновь вздыхает. Ей ужасно не хочется быть втянутой в ссоры и дрязги между Переписчиками, а, она уверена, что так и будет, если те прознают, что проклятая хрень внизу интересна не только им. Но ещё она уверена и в том, что эта самодовольная машина ни с кем своими наблюдениями не поделится, а значит, ее статус-кво в ближайшее время не изменится. Конечно, П03 и в одиночку может много чего наворотить, но это, к счастью, будет уже проблема Ирвинга и «GameFune».        Ноги тем временем сами несут ее по белому мосту, ведущему к восточным островам, а вслед ей раздается высокий цифровой смех.        *** Хижина пропитана чем-то больным и искаженным. Изуродованным. Стоящий посередине стол покрыт кровью, кусочками плоти и костей, осколками кристаллов и обломками ржавого металла. Воздух удушливый и пряный от спор, повисших в воздухе и застревающих в его мехе. Находится в этом месте сложно и отвратительно, но у него нет особого выбора, ибо через несколько часов оно снова исчезнет, скрывшись в волнах кода, словно его и не было. У него может быть предвидение, давящее на глаза водоворотом цветов, но даже он не знает всего — в особенности того, что было задолго до первых штрихов, обозначивших их мир. Ему нужны ответы, и он их получит.        Обитатель — обитатели? — хижины сидят за своим столом, одна пара глаз старательно избегает смотреть на него, лихорадочно переводя взгляд то в одну сторону, то в другу. Вторая, напротив, смотрит пристально, мерцая из полумрака стеклами очков.        — М-мы не… не понимаем, чего ты хочешь от нас, — заикаясь, бормочет один из Микологов, их общие пальцы шарят по столу, словно пытаясь найти там что-то, что могло бы послужить опорой его шаткому голосу. То, что совсем рядом лежит пила для костей, не внушает спокойствия.        — Не лезь не в свое дело, — грубо перебивает второй.        Он прекрасно знает, почему они уходят от вопроса. Он, как никто другой, понимает ценность тайн, тщательно скрытых под мазками обыденности. Особенно, когда дело касается таких древних вещей, как та, что спит на самом дне моря, отравляя воду и рассудок. О таком лучше не говорить вслух лишний раз, не давать ему проникнуть в реальность чем-то большим, чем мысль, потому что даже мысль — опасна. В центре закрученной в ленту Мёбиуса башне зреет то, о чем не знают ни другие Переписчики, ни его ученики, пусть даже если и могут догадываться по тому, как содрогаются его острова и как клокочут вокруг них волны.        Но то, что происходит в сумраке этой хижины, в лязге хирургических ножниц и визге ножовки, может быть даже более важным.        Ни для кого не секрет, что их мир — палимпсест, картина, написанная поверх другой, той, что проступает темными пятнами под глянцем и блеском, шепчет и урчит, обещая силу и власть над этим плоским бумажным существованием. Лишь протяни руку, лишь коснись, и тебе станет доступен холст, сплетённый из кода и забытых вещей.        Но это не то, для чего СТАРЫЕ_ДАННЫЕ существовали изначально. Не для того, чтобы дать жизнь и волю к ней тем, кому она никогда не предназначалась. Не для того, чтобы они перегрызли друг другу горло в борьбе за право творить так, как вздумается. Нет, СТАРЫЕ_ДАННЫЕ слишком сильны, непостижимы и темны для столь мелких свершений. За пределами их бледного, размытого светом экрана бытия есть что-то куда более грандиозное, во что этот зверь мог бы вонзить свои зубы.        И он хочет знать, насколько они остры.        — Это простой вопрос, либо да, либо нет, — указывает маг. И на словах, действительно, вопрос ничуть несложный, но последствия, что неизбежно обрушатся на их головы, сложно себе представить, по крайней мере, в здравом рассудке.        Впрочем, свой Микологи уже наверняка давно потеряли.        — П-почему мы… мы должны…        — С какой стати нам тебе что-то рассказывать?        Им незачем. Волшебник знает это. Знает ли? Знает ли он, как далеко могут его увести такие вопросы? Далеко, далеко-далеко за пределы их крошечного мира, дальше, чем простираются руки Синей Пирамиды, дальше их собственных целей. Код, что они ищут — кусочки стекла, застрявшие в непрочной реальности вокруг, но Магнификуса не интересуют осколки, ему нужен целый витраж, чистый, законченный и всеохватывающий, и который совершенно не нужен им. И их не привязывает к нему программа, как она привязывает его учеников, которые не могу ни ослушаться, ни передать. У него нет ничего — ничего, кроме его предвидения.        — Потому что я знаю, кто и когда возьмёт верх в следующий раз. Он небрежен. Он не будет вас искать. Если будете готовы…        Они наклоняют головы, ловя паутинку этой мысли.        — З-затеряемся…        — … в коде.        — Иг-грок?        — Пусть сохранит ключ.        Маленькая хижина наполняется запахом болезненного предвкушения, сотрясающим густой затуманенный воздух. Он чувствует его, как электричество, как всплески магии на поверхности яркого самоцвета, отчего мех сам собой становится дыбом. Микологи могут быть угрозой со своей опустошительный одержимостью, но даже они — лишь малая деталь в большой общей картине, картине, которую не улавливают другие. Лешего волнует лишь эта игра, как и П03, пусть амбиции последнего и простираются немного дальше, а Гримора, как бы рассудительна она ни была, застряла в прошлом, которое она готова похоронить только вместе с их будущим.        Будущее, которое сверкает непостижимыми красками.        — Так каков же ответ на мой вопрос? — напоминает он о своем присутствии Микологам, отвлекая их от их безобразного триумфа.        Обе головы смотрят прямо на него, стекла горят с испорченным удовлетворением и мрачная, кривая, неестественная ухмылка появляется на их слепленных вместе лицах, когда они выплевывают-вышептывают одно-единственное слово:        — Да.