долой роботов

      слишком много на своём веку акутагава повидал эмоциональных инвалидов с истощением души и атрофией сердца. он жил среди пустых зомби, которые знали лишь слова «‎рациональность», «хладнокровие», ‎«трезвость».       чувства были для них нежелательной темой, от которой они безразлично прикрывались газеткой. они страшились встретиться даже с настоящим самим собой, и поэтому именно они были трусами, а не те, кого они опрометчиво клеймили таковыми.       дазай запрещал ему бояться, потому что это — постыдная слабость, сироты говорили ему не плакать, потому что это жалко, гин внушала ему, что не нужно сильно радоваться, ведь тогда всё окажется отнято. гневаться тоже не надлежало — ведь мало ли кому-то станет страшно.       акутагава бросал на них взгляд свысока и недоумевал, — каково им было существовать, будучи похороненными при жизни? каково им было отрекаться от естественной человеческой природы и заменять её механическим?       бездушные машины — вот кем они были. они были не больше, чем искусственный интеллект, — они просто действовали по скрипту.       в них было заложено две программы: изображать несокрушимую глыбу, когда их прищемили, а когда другой фонтанирует чувствами и из-за этого становится сложно и непонятно — осудить за «истерику» и приказать перестать драматизировать.       недоделанные выблядки.       будь воля акутагавы, он бы каждую такую тварь лично заставил уродливо хныкать. а потом оскорблениями на злость бы вывел, и сказал бы, как смешно они от гнева брызгают слюной, чтобы они ещё и сошли с ума от пристыженности.       ничто не делало акутагаву таким удовлетворённым, как понимание, что свою мечту ему однажды удалось осуществить. тонкие губы расплывались в плотоядной улыбке, стоило только воспоминанию на поверхность всплыть.       когда дазая заточили в подвале мафии, и акутагава пошёл к нему наведаться, тот стал втирать ему, что его новый подчинённый куда лучше его.       акутагаву задело. ноздри раздулись, на тусклом свету мелькнули злые слёзы, зубы яростно заскрипели.       дазай, конечно же, заметил это и саркастично поднял брови.       — это что, слёзы? ты даже жальче, чем я думал, акутагава. теперь я не сомневаюсь, что я был прав, когда сделал выбор не в твою пользу.       акутагава мгновенно залепил ему расёмоном его поганый рот, чтобы с него больше не слетела ни одна мерзость.       а затем подлетел к дазаю притык, плохо сдерживая кипящий гнев, и достал из кармана плаща бритвенное лезвие.       — я поплачу и мне станет легче, а вы, дазай-сан, будете постоянно носить свою боль в себе. вы никак не сможете её облегчить. только убежать от неё на время. но у вас не получится бегать вечно.       он ненавидящим взглядом испепелял отмороженно-замороженные глаза дазая, совершенно не впечатлённые этой речью. подрагивающей от адреналина рукой с нажимом провёл лезвием от нижних век дазая до уголков губ, оставляя две длинные кровавые полосы — как будто то были слёзы.       шрамы будут глубокими. дазай запомнит разговор надолго.       — однажды вы заплачете как ребёнок, и вас никто не утешит. уже окажется некому. вот увидите, — бросил акутагава дазаю в бесстрастное лицо, и того, казалось, наконец проняло.       непроницаемая маска слетела, вытатуировав на лице беззащитное выражение. но лишь на едва уловимое мгновение.       пока акутагава купался в яркой гамме эмоций будто в калейдоскопе спецэффектов, мир дазая неизменно оставался блёклым и серым.       акутагаве хотелось дазая лишь пожалеть.       ведь тяжело, наверное, жить окаменевшим калекой, который не мог ни порадоваться малиновому рассвету, ни заплакать от грустных сюжетов.       тяжело, наверное, быть чувственным импотентом, не способным ни себя, других утешить.       тяжело, наверное, быть роботизированным подобием человека, закопавшим свою непосредственность под тысячей самозапретов.       акутагава вытер о щёку дазая багровое лезвие, спрятал его обратно в карман и оставил дазая наедине разбираться со своей душевной проблемой.       но что-то ему подсказывало, что тот повесится раньше, чем найдёт её решение.