Рафушино детство

Рафаил зажал морду Двине. На него уставились два непонимающих черных глаза. Борзая тянулась и лизалась, и совершенно не считывала, почему это мальчик ей припятствовал, и зачем при этом прижимал палец к своим губам. В абсолютно темной горнице было тихо. Рафаил прислушался: шагов слышно не было. То, что собака его нашла, не считалось. Верфской привстал, чтобы подглядеть в дверную щель, прижимаясь ухом и выгибаясь как только можно. Двина положила голову на лапы, наблюдая за акробатическими упражнениями молодого хозяина, всем своим белоснежным силуэтом говоря: шут ты, барин. – Барин! Ну Рафаил Федорович, прекратите шутить, выходите! А не то Ульяна Феодосьевна гневаться изволит, – мальчишка кубарем скатился со ступеньки под дверь, затаиваясь в углу и прижимая к себе недовольно чихнувшую собаку, зная, что эта тварь может и лаять начать, предательница, откликаясь на человеческий крик. Сколько ещё он собирался прятаться от служанки, молодой барин не то чтобы задумывался. Все равно найдут, Марфа умная, догадается. Да и если Ульяна Феодосьевна действительно разозлиться, ему уже не до шуток будет. Сошлет в монастырь – только катомка по ветру засвестит. Не то что бы Тотьма была злобной каргой - вот уж нет. И уроки ее, а занималась она с ними сама, он любил. Ульяна была барышней очень умной, и, самое главное, очень доброй. Особенно вечером, когда грели самовар, тогда Тотьма говорила легко и обо всем, утоляя голодное любопытство Верфского, подкармливая его медовыми орехами. Но вот попадать под ее горячую руку было черевато. Первым, после, разумеется, собаки, его нашел Холмогоры. Михаил подкрался за спиной в темноте совсем не слышно. – Доигрался?– раздалось грозное шипение над ухом Рафаила. Рафаил, как опытный разбойник тут же пригнулся и собирался улизнуть, но запнулся о меланхолично разлегшуюся собаку. Двина отскочила словно тугой шерстяной клубок, а парни повалились на пол, пачкая кафтаны в пыли. Рафаил был юрче, но слабже, поэтому спустя несколько минут возни оказался оседланным на полу. – Отпусти, Миша! – забыв о конспирации крикнул младший. – Эге, я тебя уже отпустил один раз, – фыркнул Холмогоры, – весь терем оббегал. Буду я ещё... – Ну пусти, – заканючил Рафаил, – не то закричу, что мертвые встанут – сам убежишь. – Мертвым ты станешь, коли закричишь, – пригрозил старший Верфской, но все же слез. Рафаил тут же вскочил и сел на ступеньку, проверяя на ощупь, не порвал ли нерадивый братец одежды. Впрочем, кто из них нерадивый ещё вопрос. – А матушка, – он опасливо покосился на дверь горницы, из - под которой бил слабый свет. – Правда сильно злиться? Сильнее, чем когда мы ее шубой дворовых пугали? Рафаил не видел, но сквозь воздушную прослойку ощущал, как Холмогоры морщиться, словно от калиновых ягод. Что- что, а тот случай забыть было сложно. Тотьма тогда уходила надолго, утащив с собой в таёжные леса, помимо нескольких дворовых мужиков ещё и двоих голландцев. Тех король их послал, все знать хотел о Московии, вот Ульяна и рассказывала. И показывала. Судя по поднявшейся тогда торговле – довольно успешно. Охота так- то ее пагубной страстью была - что поделать, ведь без нее бы и Тотьмы-то не было бы. А из собранных шкур она своими руками выделывал меха. Не без помощи, конечно, она, дворянка выполняла исключительно тажелую работу, мол, руки сами знают, да и не стара я – сама управлюсь, и вообще, у Федота руки кривые, а у Ваньки с посада так и совсем голова пустая. И какие чудные меха в нее получались – носом словно в облачко зарываешься. Тогда- то Рафаил и заметил, что если шубу, значится, на изнанку вывернуть, то есть мехом наружу, а ему самому на михайловы плечи взобраться и сильно закричать – будет ну точно чудище из заморских рассказов. Пугали осторожно, ближе к ночи у церкви, или ранним утром на крестьянском дворе появлялось мохнатое нечто. Тогда поползли слухи о черте с болот, все ходили и оглядывались. Правда, один раз не свезло – чудище-то заревело и лапищи подняло, а крестьянский сын топор схватил да как по шубе то и рубанул. И покатилось чудо- юдо вниз, по пригорку. Не стало шубы, не стало чуды-юды. Только тогда Марфа, на вопрос барыни что с шубой случилось все рассказала. Ульяна сначала долго смеялась, а потом вызвала обоих на ковер и вдвое больше отчитывала. Негоже, мол, им, детям дворянским, вести себя как дурачкам деревенским и девок у церкви пугать. Неделю потом ещё злилась и погоняла, но к себе, в Поморие, так и не сослала, как грозилась. – Та нет, – задумчиво протянул Мишка, почесывая затылок. – А Марфа говорила, мол злиться? – Ага, кричала, - кивнул он. – и сейчас кричит не боюсь, только во дворе. – Она, может, и не гневается, – тихо проговорил старший, нагибаясь к уху Архангельска. – Да только все равно не к добру все это. И смотрит она странно, и хмурится все утро. Тотьма вообще в последние годы много хмурилась. Как правило это происходило при чтении писем или же, когда к ней заходил Великий Устюг и они долго и упорно что- то обсуждали, склонившись над картой. Оба не были дураками, и оба знали - на юге твориться какая-то чертовщина, по слухам поляки взяли Москву и теперь.... Дальше поморских детей никто не посвещал, или говорил так не понятно, что в пору и вообще не слушать. Рафаил чихнул от пыли. – Может, пойти все- таки? А то вдруг и правда сама искать начнет.

Сначала Тотьма их даже не заметила. Высокая женщина стояла у окна, сжимая в руках длинный бумажный свиток. Фата сбилась, обычно идеально убранные чернявые пряди выбились из- под невысокого кокошника и теперь обрамляли белое, в свете лучины, лицо. Пальцы плотно сжались, в глубоких глазах плескалось отражение света и всем видом ее статная фигура выражала напряжённость и смутную опасность. Ульяна махнула рукавом, всем своим видом показывая что ей сейчас не до разбора детских шалостей. Свиток упал на доски дубового стола, и Рафаил подметил, что почерк - то знакомый. Неужели вести из Каргополя? Но в столь плохом освещении разглдеть что-то более подробно не получилось, а спрашивать Рафаил опасался. Покосившись на Мишу, он заметил что тот тоже бледен. Как давно из Каргополя были новости? Батюшка Олексий просил передать, что все хорошо, но вот только... Рафаил тогда подслушивал разговор под дверью, как говорили Устюг и Тотьма, и слышал, что батюшка лежит весь обгорелый и едва слова выговаривает. Бурное детское воображение рисовало батюшку, обычно легко щурясегося на солнце, с улыбкой в усы перебирающего четки, лежащего в темноте холодных стен. Его с самого детства пугали рассказами про татар, казанских и астраханских, как те выжигали города на своем пути мучали людей, а особенно отличался пестротой рассказов именно Миша, который, в пору своего нахождения в глаза этих всадников с пылающими глазами не видел. Для юного города под понятие " татар" тогда попадали все, кто имел конницу и пытался что- то сжечь. Англичане, да прочие немцы лошадей не имеют, они на кораблях приходят, и уж тем более ничего не жгут. Ночами воображение рисовало этих татар, и их было много, очень много. И все происходили из перекроенного, злобного образа матушки, что залихватски распустила косы и сжимала лук. И просыпался Рафуша в холодном поту, складывая руки и тут же шепча слова молитвы и покаяния. Татары ведь... Они были давно, они были далеко, как Тотьма, которая ласково треплет его по волосам вечерами может иметь с ними одно лицо? Не всегда конечно, Ульяна была среди них. Иногда Рафаил видел женщину среди языков пламени, в обгоревшем платье таял силуэт. Это было едва ли не хуже, но Рафаил продолжал твердить про себя – разве какие-то татары, которых тут и не было никогда, могут ей что-то сделать? Вот именно, ничего! Все окаянные огненные всадники, вышедшие из адских глубин и дымящие серой где - то далеко. Там, гораздо южнее. Южнее даже Москвы, а для Рафаила Москва была далеко - далеко. Только эта иллюзия далёкой беды треснула ещё в прошлом году. Каргополь, Вологда.... Дядюшка Устюг тогда прискакал ни свет ни заря, петухи ещё не пели, а весь дом уже стоял на ушах. Рафаила, разумеется, никто не просвещал, но когда Тотьма с отрядом вернулась, краем глаза тот все же заметил... И кабы не знал, возможно бы и не признал в том человеке... Вологду. Вадима распорядились положить в более - менее светлую горницу и послали за лекарями. Ни Рафаила, ни Михаила приказали не пускать, но на одну из последующих ночей он все- таки пробрался. Не хотел будить израненного, но Вологда не спал. Хорошо что темно было. Ничего не видно. На ощупь, по просьбе Прилуцкого, дрожащими руками налил из крынки молока, протягивая раненому. На окно села горлица. Вадим сказал, что это речка его и велел впустить. Птица устроилась на плече мальчика и тихо закурлыкала. Сам Рафаил устроился на краю лавки, слушая тишину ночи. Вологда мягко взгляд Верфского за руку, от чего тот вздрогнул. В темноте на белой суховатой руке виднелись шрамы, словно кисть рубили саблей. Странно, раньше Рафаилу казалось, что крайние два пальца были полностью черные. – Как так вышло, дядюшка? Как же это все?– тихо спросил Рафаил, придвигаясь ближе и поджимая босые ноги. Вологда практически не говорил, Верфскому вообще казалось, что тот спит, но, как выяснилось, тот прислушивался к воркованию горлицы. – Сам дурак, вот Бог и не уберёг, – хмыкнул Вадим. – Права матушка твоя, пока сам о себе не подумаешь, ангел о тебе тоже не подумает. То есть, он - то может и подумает, да только помочь - то ему чем? Нечем. – Я не об этом... За что они с вами так? Объяснять почему пришли поляки, почему разграблены посады и монастыри было странно, долго и вероятнее всего бессмысленно. Да и сил на это у Вадима не было никаких. Пускай уж Тотьма сама, с картой и деревянными человечками это объяснит, как- нибудь потом. – А потому что Царство небесное для обычного человека слишком высоко. Вот он, боясь и желая хоть что-то получить, берут у других, коли своего нет. Только нельзя ж просто так взять – другие то тоже хотят... Хоть кусочек Царства небесного.. Вот кто кого больше запугает, тот и получит. – И они получат?– от этой мысли стало как-то тоскливо. Своих сил, глядя на Вадима Верфской никак не чувствовал. А ещё Устюг говорил что он мужчина в доме и должен защищать Тотьму. – Не получат... Не первый уж раз, проживем как - нибудь. – А если... Нет? – Ты все переживешь. Тебя Архангелы берегут. При воспоминаниях о жутких ранах, сердце у Рафаила начинало быстро колотиться. – Михаил, что с твоим кремлём? Строиться? – резко спросила Ульяна, разворачиваясь к нему на каблуках. – Да готов почти, одна башня чуть-чуть недостроена, недели хватит,– спешно отвечал Холмогоры. – Вот и славно, – она глубоко вздохнула. – Может, вам туда придётся уехать, на какое- то время. – За что, матушка?!– тут же возмутился Мишка. На возмущения Ульяна Феодосьевна пропустила мимо кокошника, и Верфскому пришлось замолчать. – Пока что не поедите, опасно, – закончила Ульяна. – Но готовьтесь, в любой момент могу отослать. Свободны, и не вздумайте никуда уйти одни. Тон женщины возражений не предполагал, сталь сквозила бликами в голосе. Миша первым вскочил и резко пошел прочь, а Рафаилу женщина сделала жест остаться. Рядом с ней Рафаил чувствовал себя маленьким. Под ее синими глазами он привык купаться в ласке, но время никак не щадило, и ласковый синий взор остался в прошлом. – Матушка, матушка, куда ты?– на глазах Рафаила выступили слезы. Сам знал, что жалко выглядит. Но сделать ничего не мог: так боялся. Ругать Тотьма его не стала. Лишь ловко соскочила с седла, лязгнула сабля и качнулся сагайдак. Вороной конь недовольно зафырчал. Женская рука мягко утеряла слёзы, осторожно щёлкнула по носу и улыбнулась. – Воевать за Москву – разгонять тоску... А то, тоска черная, другими она не больно- то и разгоняется... – Но в Москве ведь поляки лютые, они ... И тебя... Как Вологду... Ты не вернёшься оттуда! – Вернусь, родимый, – рассмеялась Тотьма, залихватски поправляя шапку. – Что они мне сделают. Ты же за меня Боженьку попросишь? Никто меня и не тронет. А Москва она такая – то и дело ее из передряг вытаскивать... Нужно. – Ульяна!– раздался окрик. – Иду я, черт окаянный, – последний раз щёлкнув Рафаилу по носу, женщина стащила со среднего пальца перстень и вручила мальчику. – Не скучай, хоть такая память обо мне тебе будет. Рафаил до боли сжал кольцо с камнем, а Ульяна Феодосьевна уже вскочила в седло и ударила нагайкой. – Пошла! Рафаил весь тот вечер прятал слезы, потом долгие часы проводил в церкви, даже письмо порывался написать. И все это время сжимал в руках перстень. Кажется, это его ей подарил один английский исследователь? Рафаила тогда не было, но рассказывали... – Лови, и не вздумай потерять. В руку Рафаила прилетел тот самый перстень. В потемневшей от времени оправе сиял зелёный авантюрин. Верфской этого названия не знал, но слышал что камень мол, от самого индийского могола. Пока тот непонимающе оглядывал украшение, женщина продолжила: – И сходи, скажи чтобы Одигитрию – заступницу нашу принесли. Рафаил замер. Только теперь он заметил что на лавке лежала начищенная сабля, как же он ее пропустил? Все внутри похолодело. Матушка никогда не наводила паники без повода, да и с поводом предпочитала готовиться, а не надеяться на кого-то. И тут такие просьбы. – Ну же. Остаток дня Рафаил провел в смутном беспокойстве, липком и холодном, как осень на дворе. Везде кипело приготовление, но Верфской до самого конца это отрицал для себя. Татары из кошмаров же этому поддавались? Почему сейчас нет? Потом пришло возмущение. Почему это он, уже взрослый такой, вынужден отсиживаться, словно барышня. Да только и Мишке, что был его на добрых два века старше слова не дали, как тот не рвался. Он- то все гораздо быстрее понял. Только не знал, когда и сколько. Дети отлично чувствовали опасность, что снежной лавиной надвигалась. Завтра придут поляки? Через неделю нагрянут казаки? Вряд-ли больше, чем через пять дней поляки и литовцы хлынут на город черной волной. Холмогоры растянул на полу платок и рассыпал по нему бирюльки. Сначала игра шла не очень, потом оба постепенно втянулись. И время пролетело незаметно и непонятный шум на дворе их ничуть не отвлекал. Рафаил уже по третьему кругу вытаскивал из деревянных деталек один- несчастный кувшинчик, совсем стемнело, когда в комнату вбежала запыхавшаяся Марфа. – Собирайтесь, баре, – задыхаясь сообщила женщина. – Уходить надо. Дальнейшее Верфской помнил достаточно смутно. Только хорошо помнил что спрятал перстень в рукаве и тут же, подхваченный тяжёлой марфиной рукой, и придерживаемый Мишей понёсся куда-то вниз. Большинство было у стен, кто-то носил воду, чтобы сбить огонь, кто-то таскал раненых. Их угол был относительно тихим, но и его заполонили крики и выстрелы. В голубых ребячьих глазах отразилось зарево, растянувшееся в ночном небе, огненной косой порвавшую звёздную тьму. Тебя архангелы хранят, Рафуша. И вот теперь, Рафаил с ужасом понимал, насколько же его кошмары оказались близко к реальности. И крики темных, далёких силуэтов на фоне залитых болезненным светом стен, русские и литовские, неосознанно слились в один гул, что казалось, не вытекал в уши, а появлялся уже внутри черепа. Архангельск сжался в комок, прижимаясь ближе к стене и зашептал что- то бессвязное. Все эти годы он старательно учил географию. Но ещё старательнее в него вбивали псалтырь. – .... Демонов сокрушитель... И смири их злобные сердца, и сокруши их, яко прах перед лицом ветра.... Что- то прогремело сильнее прочего. – О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Избави нас ... Христа ради... Оставшуюся часть говорил словно во сне, одними губами.

***

Разбудил его Мишка утром. Уже все закончилось. Что- то где-то дымилось, многие люди были искалечены или мертвы, но многие так же и жили, и стояли на ногах, помогая другим. Окрестные посады были сожжены дотла, но сам город устоял. Люди радовались, от чего даже сентябрьский день и заполненное дымом небо казалось чуть-чуть светлее. Марфа провела их домой, где тоже все шумели – кто-то из слуг умер предыдущей ночью. Тотьма лежала на лавке в темной горнице. Рядом хлопотала девочка- служанка, время от времени смачивавшая барыне лоб и отпаивавшая ее травяным отваром. Рафаил зашёл неслышно, рукой говоря девочке отойти и опустился рядом с лавкой на колени. Лоб и щека женщины обгорели, ожоги были сильные, но не настолько чтобы попасть под травматический шок. Архангельск был готов практически не дышать, лишь бы не беспокоить ее, но та приподняла голову и улыбнулась краем губ. – А... Пришел -таки. Ну, не дрожи. Хорошо со мной все... Посад скоро чинится, а все остальное целехонько... Рафаил прижался щекой к руке, даром что молодой дворянки, очень сухой и очень теплой. Глаза защищало. – Матушка... Я молился за тебя, – тихо прошептал Архангельск, прижимая ее длань к губам и лбу. – Правда ли, что на стены вынесли икону заступницу и они все ослепли? – Ну- ну. Пустое это все. Небо оно такое... Помогло – спасибо, нет – и сами удалы. А заступница... А людям просто легче, когда за них кто- то заступается. Тогда и они сами начинают заступаться. – Что бы со мной было, если бы тебя сожгли, матушка?– едва сдерживая острую боль в горле спросил Рафаил. – Взял бы с Мишкой лошадь и бежали бы к нему. В Каргополе вам батюшка Олексий пару людей для сопровождения отрядил, на всякий случай, путь -то нелегкий. – А как же я... Без тебя... Один. – Отчего ж один? Устюг не всю жизнь в плаваниях, есть Каргополь, Вологда скоро оправиться. На севере с тобой Холмогоры есть, а он дурачком - то только прикидывается, а так мальчишка умный. Не умер бы. – Но без тебя! – Чшшш... Все хорошо, меня... Довольно сложно убить. Город, росший под началом Новгорода в целом, сложно убить... – женщина закашлялась. Архангельск взял чашу с отваром и осторожно помог матери напиться. Они ещё какое-то время сидели так, Тотьма зарылась сухими пальцами в белоснежные кудри, знатно поистрепавшиеся за последнее время. – Постой! Вспомнил!– воскликнул Рафаил, извлекая из-за пазухи перстень и осторожно надевая его на палец Ульяны. – Сохранил - таки? ... ***

Время шло, наступил декабрь. В декабре они уже были в Холмогорах, и вновь была осада. Рафаил как мог помогал, Миша изо всех сил держался. Крепость не пала. Но главное – Архангельск не тронули. Рафаил цвел и взрослел, пока страна с новыми силами сбрасывала с себя сор смуты и просыпалась ото сна.