Sangre, oro, sal

Небо кровоточит. Оно роняет красные капли, тяжёлые, металлические и соленые, пахнущие болью и радостью одновременно. Ибо сердце, повисшее в облаках, готовилось разорваться, явив на свет то, что скрывало внутри, то, что спало, как спало недавно само Чудо, потерянное и забытое. Обломки Вознесенного Храма подвешены на пульсирующих жилах, изломанные на части, крошащиеся перед присутствием высшей силы. Символ вернувшегося Чуда пал перед его же последним порождением, его последней иконой, последним Сыном. Камень скользкий от крови, кровью пропиталась ткань и кровью багровеют дорожки слез на металле маски. Но что есть кровь в землях кающихся? Кровь и боль полнят и взращивают искупление, и они никогда заканчиваются, как никогда не заканчивается и покаяние. Ибо были, есть и будут извилисты пути Чуда. И может изменится земля, может рухнуть в глубины древний храм, могут разлиться в целое море чернила со страниц запретных книг, может утонуть в зеркально-чистом озере древний колокол — но не измениться суть человеческая, вечно ищущая Чуда и вечно от него страдающая, виновная и кающаяся, помнящая и забывающая. Тысячу лет назад люди поднимались на гору пепла, и мертвый прах уродовал их черты, выворачивая наизнанку души и сердца. Тысячу дней назад они шли засвидетельствовать новое деяние Чуда, но нашли лишь чуму и разорение, что заставили их руки протянуться в мольбе к белому гробу, к богохульному мертвецу. И Чудо пробудило его или, быть может, лишь воплотило желанную грезу, ведь оно не отличает сна от яви. Он мертв, мертв, как высохшие корни, как обугленные кости, но даже мертвый он все ещё истекает кровью, платя ранами за каждый лишний вздох, каждый новый шаг, каждую неизбежную смерть, и не важно, наносятся ли эти раны его мечом или чужим, покрывают ли они его плоть или чужую. Так было с тех пор, как поднялся он из братской могилы, когда впервые в его второй жизни пролилась кровь, что наполнила шлем и окрестила новый путь. И пусть кровь та давно распалась в прах, как распался и оплетенный лозой меч, когда ушла Высшая Воля и уснуло Чудо, но корни греха глубоки, они больше не впиваются в его плоть, но сами стали плотью, продолжением его и его орудием. Такова участь Кающегося, и никто не снимет с него этого торжественного бремени, а потому даже спустя тысячу лет он всё ещё несёт свою безмолвную епитимью, пусть забыт и орден, и аббатство, и его священный символ. Багровые ленты дождя становятся тем плотнее, чем ближе сокращающееся в предродовых судорогах сердце. Багровые обмотки все ещё свисают с меча, пронзающего золотой доспех. Багровый саван скрывает вечно ожидающего стража. И пусть клинок в его руке изменился — переродился — клинок напротив все тот же, что преграждал путь к Колыбели Скорби, только нет больше цепей, приковывающих чужую волю к Воле Высшей, ибо Первый Кающийся благословенно проклят Чудом, как и Последний, и теперь они оба бодрствуют, и это мертвое против мертвого, меч против меча, покаяние против покаяния. Но покаяние одного — защитить отмеченное святым золотом дитя, рождённое из снов и молитв, и в избавлении от новой мученической иконы — покаяние другого, и ни в том, ни в другом покаянии нет правды, а лишь только обвивающая терниями вина. Но ни один из них не отступит. Ни один не опустит меча и не утратит веры. Да только тот, кто ждал сотни и сотни лет, все же может умереть лишь однажды, пока другой переживет сотни и сотни мучительных смертей, а потому это не бой, но затянувшаяся пытка, отложенная казнь. Уже скоро ожидание оборвется, и вырванный из чужой груди клинок распадётся на ленты, вытянутые из израненной плоти, словно жилы, и открывающие путь выше и выше, от багровых облаков к золотым. Он преклоняет колени перед разбитым доспехом, собирая воспоминания и собираясь сам. Как только он шагнет в свет, не будет больше других путей, как и пути назад, а потому все сомнения должны будут остаться здесь, среди теней и тишины. Но сейчас не молитвы и не исповедь приходят ему на ум, а слова, сказанные голосом из ушедших времён. Покаяние никогда не заканчивается, но всегда из прихоти меняется. Через пламя и корни, пронзенные, распятые и сломанные, через святые унижения, через серый густой пепел, через страдания очищаются виновные, ибо раны плоти легче выносить, чем раны души. Давно, так давно, он шел к Перевернутому Трону, что должен был стать концом пути, облегчением вины его, но Чудо повелело иначе. Неисповеданная горечь не пронзила его грудь, но окропила золотом бледный туман Древней Процессии, а шипы ее так и остались в душе, разрастаясь глубже в нетленное тело, и все это, чтобы взамен другие могли быть свободны от грехов своих и своих обетов. Ибо благочестиво покаяние, но не находят в нем мира, ни во сне, ни по ту сторону от него, и потому даже самые преданные и освященные болью ждут прощения, надеясь на него отчаянно и маловерно. Скрыто золотыми ладонями лицо той, кто убила его, кто сделала его не Кающимся из Братства Безмолвной Печали, а Кающимся-Мучимым-Бессоницей, кто уродовала плоть его раз за разом на вершине собора — но той же, кто сразила с ним Высшую Волю, чья душа была проклята вместе с его, но кого не вытащило из-за завесы Чудо, а потому не будет для нее ни искупления, ни покоя, кроме как через его клинок и его молитвы. Он держит в руках фимиам, все ещё горячий и дымящийся. Четыре раны на его душе, и четыре посланника, что могли бы исцелить их, скрепив светом и белым саваном, даруя сон без сновидений, сон без пробуждения. И нет ничего порочного, чтобы лелеять душу свою, но свободны руки и воля даже у вечного узника Святого Возвращения, а не скованы за гранью яви. Чужая смерть вместо его — его вечная безмятежность, отданная другому. Ведь доля Кающегося — не в крестовом походе, обласканном мучениями, а в вине, что он пронесет и выстрадает ради других. Вина в его сердце, вина в его руке, перекованная и тернистая. Орудие, оскверненное, как и он, прервавшее уже так много жизней и так много покаяний, обрушившее столько невидимых цепей, и его лезвие отливает красным, словно оно уже никогда не сможет быть очищено от этих грехов, от этой крови. Да и есть ли прощение абсолютному богохульству? Можно ли извинить то, что лишил он людей Чуда и его милостей? Но вместо прощения он просит о благословении, умолять о котором больше некому. Дитя — новорожденное, не знающее ни себя, ни своего предназначения, но уже виновное самим своим существованием, верой своей в Чудо и любовью к нему. И потому кажется, что пронзать это обнаженное, кровоточащее золотом сердце бесчестно, несправедливо. Высшая Воля алкала силы, Высшая Воля причиняла страдания ради страданий, ради повеления над людьми, а не ради истинного покаяния, не ради спасения, но Воплощённая Преданность рождена для Чуда и готова во имя Чуда умереть, будь таково его желание. Но если в нового Сына поверят, если люди потянуться к нему, как жаждущий к источнику, то молитвы и просьбы породят и новую Высшую Волю, как уже было это однажды, и тогда чума будет течь и дальше, без разбору и сожалений. Нет, Дитя должно умереть сразу после своего рождения, дабы освободить эти земли от чистого, но лишённого понимания прикосновения Чуда. Дитя должно умереть, чтобы охваченные виной наконец нашли умиротворение. Дитя должно умереть — и пусть его последние пролитые слезы оказываются вовсе не золотыми. Он молится о запертой в тени и позволяет чужим рукам оборвать такую краткую жизнь Воплощенной Преданности. Где-то внизу алые ленты оборачивают доспех, и дитя агонии находит конец своим благостным страданиям. И небо все ещё истекает кровью, но и золотом, роняя себя в бескрайнее горькое море. Оно словно хранит следы того, что случилось, свидетельство последней битвы, разыгравшейся за границей темных облаков, но чернильно-бездонная пучина медленно поглощает их, смывая прочь, как чьи-то шаги на песке, смывая и кровь, и золото, оставляя лишь соль. А он мертв, как мертвы его братья и сестры, как мертвы его соратники, но даже мертвое может болеть, даже мертвое может крошится под натиском, даже мертвое в конце концов устает. Рана за раной, смерть за смертью, и эта молчаливая боль всегда была его покаянием, но даже ниспосланная Чудом боль не может длиться вечно. Боль стала вторым доспехом, второй маской, прикипевшей к плоти, и давно она перестала терзать так безжалостно и остро, перестала обжигать его не-живое тело, а тянула и тянула вниз, давила, словно камни, ломающие кости. Он устал. Устал от запаха крови, от блеска золота, от груза вины, хоть он все это и вынес до самого конца — по воле Чуда, ради давней клятвы, ради измученной души, своей и чужой, ради того, чтобы закончить начатое среди бесчисленных трупов, под невидящим взором изваяния Скрученного. И пусть не ждёт его спокойный сон, а лишь тьма, после ослепительного света она желаннее всего. Шлем падает на песок. Море шелестит голосами всех потерянных в его глубине. Он отпускает свой меч, свою вину, и его свободные теперь руки погружаются в воду, холодную и мягкую. Отныне Чудо снова спит, как и все отмеченные им души, и ему не в чем больше каяться. На его лице нет больше крови. На его лице теперь только соль.