Запомни меня, пока я есть

      ♫ Saturn — Sleeping at Last       Гермиона впервые увидела его в больнице Святого Мунго спустя пять лет после войны. Специалист Отдела тайн Драко Малфой лежал в отдельной палате, подключенный к множеству магических приборов, мерцающих тусклым светом.       Первое, что поразило её — насколько он изменился. Лицо было бледным, почти фарфоровым, а когда-то острые, аристократичные черты выглядели мягче. Платиновые волосы растрепались на белоснежной подушке. Губы, которые она помнила всегда сжатыми в надменной линии, были слегка приоткрыты, дыхание — ровное, но поверхностное. Глаза беспокойно подёргивались под веками.       Его фигура под больничной простынёй выглядела… хрупко. Руки, лежащие поверх покрывала, были неподвижны — длинные, изящные пальцы застыли в полном покое, словно он просто крепко спал.       — Проклятие пожирателя времени, — объяснил целитель Смитсон, листая карту пациента. — Редкое и крайне жестокое, необратимое. Жертва проживает всю свою жизнь заново, но в обратном порядке. День за днем он будет становиться моложе, пока не исчезнет совсем. У нас есть примерно три-четыре месяца. А еще… он частично парализован — проклятие нарушает связь между магическим ядром и нервной системой. Организм как бы забывает, как управлять телом, когда время течёт в обратную сторону. Он может говорить, поворачивать голову, немного шевелить пальцами и кистями рук, но полноценные движения конечностей заблокированы.       — Почему вы меня вызвали? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры без сознания на кровати.       — Он попросил. Назвал только ваше имя, когда его привезли.       Гермиона замерла. Её имя? Почему именно её? Они не виделись годами, не считая случайных встреч в коридорах Министерства, когда оба делали вид, что не замечают друг друга. У него наверняка есть друзья, коллеги по Отделу тайн, может быть, даже… кто-то близкий? Но он позвал её — бывшую однокурсницу, которую когда-то ненавидел.       Она посмотрела на его бледное лицо, и что-то болезненно сжалось в груди. Почему, Малфой? Что ты хотел мне сказать?

***

      Гермиона говорила себе, что не придёт. Что у неё слишком много работы, что это не её проблема, что Малфой вообще-то последний человек, которому она должна помогать. Но любопытство грызло её всю ночь. Почему именно она?       И вот, на следующий день после работы, её ноги сами привели её в больницу Святого Мунго.       Малфой не спал, когда она вошла в палату, и выглядел… лучше. Моложе? Мелкие морщинки у глаз не исчезли совсем, но их стало заметно меньше, разгладилась складка между бровей. Целитель был прав — проклятие действовало. Ему было двадцать три года.       — Грейнджер, — произнес он хрипло, увидев её у своей кровати. В его голосе слышалось облегчение. — Ты пришла.       — Почему ты меня позвал?       Он закрыл глаза, собираясь с мыслями.       — Потому что ты единственная, кто не будет врать из жалости, — его голос звучал резко, почти как в школьные годы. — И единственная, кто достаточно умна, чтобы не упустить детали. Мне нужен летописец, Грейнджер. Беспристрастный и дотошный.              Гермиона нахмурилась, чувствуя знакомое раздражение от его тона.       — Найми себе секретаря.       — Секретарь не поймёт контекста. — Он смотрел на неё с вызовом, но в глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — К тому же… разве ты не хочешь узнать все грязные секреты бывшего Пожирателя Смерти? Вот твой шанс покопаться в моей голове законно.       — Зачем тебе это? — Гермиона скрестила руки на груди.       Драко отвернулся к окну, и когда заговорил снова, вся бравада исчезла из его голоса:       — Потому что через несколько месяцев меня не станет. Совсем. — Он сглотнул. — И может быть… может быть, я хочу, чтобы хоть кто-то знал, что я был не только тем мальчишкой, который называл тебя грязнокровкой.

***

      Гермиона не знала, почему согласилась. Может быть, дело было в том отчаянии, которое мелькнуло в его глазах. А может, в собственном любопытстве — кем стал Драко Малфой после войны?       Она пришла следующим вечером с блокнотом и своей любимой магловской перьевой ручкой. Драко выглядел растерянным — ещё моложе, чем вчера.       — Грейнджер? — он нахмурился. — Что ты здесь делаешь?       Она протянула ему исписанный лист — памятку, которую составила накануне. Он прочитал, и его лицо прояснилось.       — Ах да… проклятие. И я попросил тебя… — он покачал головой. — Странно доверять собственному я из будущего, которого я уже не вспомню.       С каждым днём процедура повторялась. Гермиона приходила после работы и садилась записывать его воспоминания. Блокнот с записями она оставляла ему, чтобы он мог читать их. А вот на памятку пришлось наложить чары стазиса, потому что лист пергамента стал подозрительно быстро истираться по сгибу — видимо, Драко перечитывал всё снова и снова в течение дня.       Но что поражало её больше всего — он никогда не просил её уйти. Наоборот, когда она собиралась после записей, в его глазах мелькало что-то похожее на… разочарование?       И он никогда не удивлялся её приходу. Он всегда её ждал.

***

      — Я знаю, что я работал в Отделе тайн, — рассказывал уже двадцатидвухлетний Драко. — Оказывается, я стал неплохим исследователем. Изучал заклинания исцеления. Ирония, не правда ли?       Гермиона записывала каждое слово.       — А еще я помню, как встретил тебя в Косой аллее год назад. Ты покупала книги. Так много книг, Грейнджер. — он вдруг рассмеялся, но тут же посерьезнел. — Я хотел подойти, извиниться за всё, что происходило в школе, но… — он поморщился. — Но не смог…       — Ты хотел извиниться?       — Хотел. Я много чего хотел сказать тебе…       Через несколько недель ему было двадцать, и он помнил последний курс в Хогвартсе. Год, когда некоторые студенты вернулись закончить образование.              — Мы тогда были в больничном крыле, — рассказывал он, глядя в потолок. — Ты получила проклятие на уроке Защиты от темных искусств, а я неудачно сварил восстанавливающее зелье. Мадам Помфри уложила нас рядом и отчитала за безответственность.       Гермиона помнила. Три дня они тогда лежали на соседних кроватях и впервые за много лет между ними не было вражды. Только осторожное, хрупкое перемирие.       — Ты читала вслух, — продолжал Драко, и его голос стал мягче. — «Историю магии» Батильды Багшот. Самую скучную книгу в мире, но голос у тебя был… красивый. Успокаивающий. Я тогда неделями не мог нормально спать — всё снились кошмары о… прошлом. А под твой голос… засыпал как младенец.       Он повернул голову и посмотрел на неё.       — Знаешь, что я тогда думал? Что ты была… такой светлой. Несмотря на всё, что мы пережили, несмотря на то что я и моя семья с тобой сделали, в тебе оставался этот внутренний свет. И я лежал рядом и думал — как ты можешь не ненавидеть меня? Как можешь читать мне вслух? Разве я достоин твоей доброты?       Внезапные слезы застилали ей глаза. Она плакала не от жалости — от осознания всех упущенных возможностей, от понимания, что даже тогда, в больничном крыле, они могли бы поговорить, могли бы стать… друзьями. А может, и чем-то большим… Но оба были слишком ранены и горды.       — А я думала, что ты просто притворяешься спящим, чтобы не разговаривать со мной.       — Нет. — Его голос дрогнул. — Я слушал каждое слово.

***

      В двадцать лет он уже почти не помнил свою работу в Министерстве. Но он помнил войну во всех подробностях. Это был самый тяжелый день, когда Гермиона слушала и записывала.       — Я видел, как тебя пытала Беллатриса, — произнес он так тихо, что она едва расслышала. Его голос дрожал, слова давались с трудом. — И ничего не мог сделать. Хотел закричать, хотел остановить её, но… я был трусом.       — Ты был ребенком.       — Это не оправдание. — Он посмотрел на неё, и в его двадцатилетних глазах была такая боль, которой не должно быть у человека этого возраста. — Потом я каждую ночь слышал твои крики. Просыпался в холодном поту и всё слышал, как ты кричишь. — Его голос сорвался. — Возможно, завтра я об этом уже не вспомню. И часть меня… часть меня этому рада.       Гермиона отложила ручку. Её собственная рука дрожала, когда она потянулась к нему. В момент, когда их пальцы соприкоснулись, она почувствовала, какой холодной была его кожа. Она накрыла его руку обеими ладонями, пытаясь согреть. Его пальцы — длинные, тонкие, изящные — судорожно обвили её запястье.              — Это не твоя вина, — прошептала она, чувствуя, как собственное горло сжимается от слёз.              — Я мог бы не узнать тебя тогда, в поместье. Мог бы сказать, что это не ты.       — Но тогда Гарри и Рон погибли бы.       — Знаю. — Он сжал её пальцы так крепко, что стало почти больно, но она не отстранилась. — Поэтому я и трус. Я выбрал спасти их. И совсем не потому, что я был храбрым или что-то вроде того. А потому что знал, что так должно быть правильно, Поттер должен был победить лысого ублюдка.

***

      В свои почти девятнадцать лет он уже практически не помнил жизни после Хогвартса. Зато отчетливо видел школьные годы.       — Знаешь, что самое ужасное? — спросил он, когда она села на кресло рядом с его кроватью. Его пальцы нервно теребили край одеяла. — Я помню, как осознал, что влюблён в тебя.       Ручка выпала из её рук, покатилась по полу. Гермиона замерла, не решаясь даже поднять её.       — Четвертый курс. Святочный бал. — Его голос стал тише, словно он рассказывал секрет. — Ты спускалась по лестнице в том голубом платье… И волосы… ты что-то сделала с волосами. Они блестели в свете свечей. И я… — он закрыл глаза, — я забыл, как дышать. Стоял внизу лестницы как идиот. Пэнси тогда что-то говорила мне, а я не слышал ни слова. Потому что смотрел на тебя. И впервые видел не Грейнджер-всезнайку, не маглорожденную подругу Поттера. А просто… тебя. И понял, что ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.       — Драко… — её голос дрогнул.       — Я тогда весь вечер смотрел, как ты танцуешь с Крамом. Считал каждый раз, когда он касался твоей талии. Каждую твою улыбку ему. — Он криво усмехнулся. — И ненавидел его так сильно, что думал, прокляну прямо посреди Большого зала. Ненавидел себя за то, что это не я веду тебя в танце. Ненавидел тебя за то, что заставила меня почувствовать что-то, кроме злости и превосходства. За то, что разрушила всё, во что меня учили верить.       Он повернулся к ней лицом, и она увидела в его глазах юношу, которого знала в школе.       — А потом я изводил тебя особенно жестоко. Помнишь значки «Поттер воняет»? — Он покачал головой. — Я делал их, думая о тебе. О том, как ты на меня не смотришь, как проходишь мимо, будто я пустое место. Как улыбаешься Поттеру и Уизли, но никогда — мне. А мне хотелось, чтобы ты меня видела. Чтобы хоть как-то заметила. Пусть даже с ненавистью. Потому что ненависть — это хотя бы что-то. Хотя бы не безразличие.

***

      Той ночью Гермиона едва помнила, как добралась домой. Руки дрожали, когда она отпирала дверь. Живоглот встретил её недовольным мяуканьем — она опоздала с ужином на целых два часа.       — Прости, милый, — пробормотала она, механически насыпая корм в миску.              В ее квартире было тихо. Никто не спросит, как прошёл день. Никто не обнимет за плечи, не скажет, что всё будет хорошо. Только Живоглот теперь тёрся о её ноги, довольно урча.       Гермиона скинула свой кардиган, достала бутылку эльфийского вина — подарок на прошлое Рождество, который она берегла для особого случая. Какая ирония. Налила полный бокал и опустилась на диван, подтянув ноги под себя.       Четвёртый курс. Святочный бал.       Она сделала большой глоток, чувствуя, как вино обжигает горло. Конечно, она помнила тот вечер. Помнила, как нервничала, спускаясь по лестнице. Как искала глазами одобрение… чьё? Друзей? Или может быть, подсознательно искала серые глаза в толпе? Она тогда заметила Драко внизу лестницы — он смотрел на неё с таким выражением лица, словно увидел что-то невозможное. А потом быстро отвернулся, что-то резко бросив Пэнси Паркинсон.       Гермиона прижала ладонь к губам. Боже, а что если… что если она тогда подошла бы к нему? Пригласила на танец? Или хотя бы улыбнулась?       Нет. Это… Невозможно.       Но мысли не слушались. Картины того, что могло бы быть, всплывали одна за другой. Они могли бы подружиться на последнем курсе, в больничном крыле. Могли бы вместе работать в Министерстве. Могли бы…       Живоглот запрыгнул к ней на колени, и Гермиона зарылась лицом в его рыжую шерсть, позволяя слезам течь свободно.

***

      В восемнадцать лет он был почти тем Драко, которого она помнила по школе. Но что-то изменилось в его взгляде…       — Я получил Метку вчера, — сказал он без предисловий, глядя на свою левую руку, скрытую под рукавом больничной пижамы. — По крайней мере, для меня это было вчера. И знаешь, о чём я подумал первым делом? Не о том, что теперь я раб безумца. Не о том, что предал всё, во что должен был верить. А о том, что теперь никогда не смогу прикоснуться к тебе, не запятнав.       Перьевая ручка задрожала в пальцах Гермионы. Чернила капнули на страницу, расползлись уродливой кляксой.              — Вся церемония… — его голос дрогнул. — Тёмный Лорд говорил о чистоте крови, о превосходстве, о новом мире. А я стоял на коленях и думал только о том, что ты никогда не позволишь Пожирателю Смерти взять тебя за руку. Что если бы даже каким-то чудом ты могла… могла бы полюбить меня, эта проклятая Метка всегда будет между нами.       — Драко…       — Глупо, да? — Он горько усмехнулся, но глаза блестели от сдерживаемых слёз. — Думать о девушке, которая тебя ненавидит, когда тебе на руке выжигают клеймо убийцы.              — Я не ненавидела тебя. — Слова вырвались сами собой.       Он резко поднял голову, уставился на неё с таким отчаянием, что сердце сжалось.       — Нет?       — Нет. Я… — Гермиона сглотнула, подбирая слова. — Я боялась тебя. Но не так, как ты думаешь. Я боялась того, что чувствую, когда мы ссоримся. Того огня, который вспыхивал между нами. Боялась, что за всей этой враждой скрывается что-то… другое. И да, я не знала тебя настоящего тогда. Только сейчас понимаю — это пугало меня больше всего. Что за маской чистокровного принца был просто мальчик. Такой же потерянный и одинокий, как я.       Он смотрел на неё так, словно она только что перевернула весь его мир.       — Ты была одинокой? У тебя же были Поттер и Уизли…       — У меня были друзья. Но не было никого, кто бы понимал, каково это — постоянно доказывать, что ты достойна. Что имеешь право здесь находиться. — Она задумалась на мгновение. — Думаю, ты это понимал лучше других. Просто мы доказывали разным людям.

***

      В семнадцать лет он был уже совсем школьником, тем Драко с шестого курса, которого она помнила измученным и испуганным. Только теперь она видела то, что пропустила тогда — как сильно он был сломлен.       — Я пытался починить исчезательный шкаф весь год, — рассказывал он, и его голос звучал глухо. — И каждую ночь мне снилось, как я не справляюсь, как Волдеморт убивает мою мать. Как отец смотрит на меня с разочарованием, пока Нагайна… — он сглотнул. — А потом я начал мечтать о том, чтобы просто исчезнуть. Раствориться. Стать никем. Чтобы никого не пришлось убивать, чтобы не подвести семью, чтобы не видеть твой взгляд, когда ты узнаешь, что я сделал.       — Ты не убил Дамблдора, — мягко напомнила Гермиона.       — Но хотел. В тот момент, на башне, я хотел. — Его руки задрожали, и сжали одеяло. — От страха, от отчаяния, от злости на него за то, что он знал. Знал всё и просто… просто смотрел на меня с жалостью. И тогда я ненавидел его за эту жалость больше, чем за всё остальное.              В этот момент она увидела семнадцатилетнего мальчика, раздавленного непосильной ношей.       — Знаешь, что самое ужасное? Даже тогда, даже готовясь стать убийцей, я думал о тебе. Находил тебя взглядом в Большом зале и думал — вот она, самая яркая ведьма нашего поколения. А я? Я прячусь в Выручай-комнате, пытаясь впустить в школу убийц. Как я мог желать тебя, будучи таким монстром?              — Ты не монстр. — Гермиона наклонилась ближе, заставляя его посмотреть ей в глаза. — Ты был напуганным ребёнком, которого загнали в угол.       — А разве это имеет значение?

***

      Шестнадцать лет. Пятый курс. Отряд Дамблдора и инспекционная дружина.       — Я знал о вашей тайной группе, — признался он, разглядывая свои руки. — С самого начала. Подслушал, как тот идиот Захария Смит хвастался в туалете, что попал в какое-то секретное общество Поттера. И мог бы рассказать Амбридж в тот же вечер. Гермиона напряглась, вспоминая тот год. Как они все боялись разоблачения.       — Но не рассказал. Неделю за неделей я придумывал отговорки. Говорил себе, что нужно собрать больше доказательств. Что нужно выяснить, где вы встречаетесь. Кто участвует. — Он криво усмехнулся. — А на самом деле я просто… тянул время.       — Почему? — выдохнула она.       Он поднял на неё глаза, и в них читалось что-то похожее на стыд.              — Потому что восхищался тобой. — Он сказал это так просто, что её сердце пропустило удар. — Амбридж превратила школу в тюрьму, все боялись даже слово сказать против неё. А ты? Ты организовала целое подполье. Учила боевой магии прямо у неё под носом. Плевала на все её декреты и запреты.       Драко покачал головой, и в его голосе появились нотки того шестнадцатилетнего мальчишки:       — Я стоял на собраниях инспекционной дружины, слушал, как остальные строят планы, как вас поймать, и думал: «Она великолепна». Ты была готова рискнуть исключением ради того, во что верила. А я… — голос его дрогнул. — Я даже не знал, во что верю. Отец говорил одно, Амбридж — другое, а я просто… плыл по течению. Единственное, в чём я был уверен — что хочу быть рядом с тобой. Даже если это означает быть твоим врагом. Даже если ты смотришь на меня с презрением.

***

      Пятнадцать лет. Четвертый курс. Турнир Трёх Волшебников.       — Когда дракон чуть не убил Поттера, я испугался не за него, — шептал пятнадцатилетний Драко, и в его голосе слышались интонации того самого подростка. — Я смотрел, как ты вцепилась в Уизли, как побелела, когда Хвосторог ударил хвостом в то место, где только что был Поттер. И я испугался, что ты будешь плакать. Что прямо там, на трибунах, расплачешься от страха за него.       Он нервно теребил край одеяла — жест такой юный, такой неуверенный.              — И я понял, что не смогу это вынести. Не смогу сидеть в двух рядах от тебя и смотреть, как ты плачешь. Не смогу не подойти, не попытаться… — он сглотнул. — Но я же Малфой, а ты — Грейнджер, подруга Поттера. Между нами целая пропасть из фамилий, крови и предрассудков. Я бы только всё испортил.       Он выглядел таким потерянным, что Гермиона инстинктивно протянула руку, но остановилась на полпути.       — А во время второго задания… Мерлин, я никогда так не боялся. Когда объявили, что ты там, на дне озера… — его голос сорвался. — Крэбб и Гойл смеялись, говорили, что одной грязнокровкой меньше, если Поттер не успеет. А я сидел и считал минуты. Буквально. Смотрел на часы и считал.              Он поднял на неё глаза, полные той подростковой интенсивности чувств:       — Потом я долго думал о том, что было бы со мной если бы ты умерла там. И понял, что сошел бы с ума от ужаса.

***

      Четырнадцать лет. Третий курс.       — Я притворялся, что рука болит сильнее, чем на самом деле, — признался он, и его щёки порозовели от смущения. — После того случая с гиппогрифом. Помнишь? Я ходил с перевязанной рукой ещё две недели после того, как мадам Помфри сказала, что всё зажило.       Гермиона помнила. Помнила, как он театрально морщился на уроках, как требовал, чтобы кто-то нарезал ему ингредиенты для зелий.       — Особенно старался, когда ты была рядом. Надеялся… — он замолчал, собираясь с духом. — Надеялся, что ты пожалеешь меня. Что подойдёшь и скажешь хоть что-нибудь. Даже если просто съязвишь из-за того, что я притворяюсь.       Он покачал головой, глядя на свои руки:       — Глупо, правда? Идиот, придумывающий дурацкие способы привлечь внимание девочки, которая считает его омерзительным.       — Я не считала тебя омерзительным, — тихо сказала Гермиона.       Он резко поднял голову:              — Нет? Тогда что ты чувствовала?       Гермиона задумалась, мысленно возвращаясь к той тринадцатилетней девочке с вечно растрёпанными волосами и стопкой книг.       — Замешательство. Ты был… — она замялась, подбирая слова. — Ты был красивым. Это было очевидно. И умным — единственный, кто мог соперничать со мной в оценках. У тебя было всё — семья, деньги, положение. Но ты был таким… жестоким. Я не понимала почему. Не понимала, зачем тому, у кого есть всё, тратить столько сил на то, чтобы сделать мою жизнь несчастной.       — Потому что у меня не было главного, — его голос стал очень тихим. — Не было тебя.

***

      Двенадцать лет. Второй курс. Тайная комната.       Он выглядел совсем ребёнком — тощие плечи под больничной пижамой, острые коленки под одеялом. Но глаза оставались прежними — серые, полные боли… и страха. Ему было так страшно знать, что его скоро не станет. Но юный Драко был невероятно храбрым. Он все рассказывал и рассказывал ей о своей жизни.       — Когда ты окаменела, — сказал он, и его детский голос дрожал, — представляешь, я первый раз в жизни не смог доесть свой ужин. Просто смотрел на еду и думал — а вдруг ты там, в больничном крыле, никогда больше не сможешь поесть? Выпить этот противный тыквенный сок! Не сможешь больше читать свои любимые книги? Не сможешь поднять руку на уроке и ответить быстрее всех?       Он сжал край одеяла побелевшими пальцами:       — Я прокрадывался к больничному крылу по ночам. Стоял под дверью и слушал. Надеялся услышать, что ты пришла в себя, что всё хорошо. Однажды Филч чуть не поймал меня, но я не мог перестать приходить. Всё думал — что если ты умрёшь? Что если я никогда не смогу сказать тебе… — его голос сорвался.       — Что? — прошептала Гермиона сквозь слёзы.       — Что я дурак. Что я называл тебя этим ужасным словом не потому, что верил в это. А потому что был трусом. Потому что не знал, как по-другому заставить тебя меня заметить. Потому что когда ты смотрела на меня, хоть и с злостью, я чувствовал себя… существующим.       Слёзы текли по её щекам, капали на исписанные страницы блокнота, но она продолжала записывать каждое слово.       — Отец пришёл в школу, когда узнал. Сказал, что это хорошо, что на одну грязнокровку стало меньше. Что может, наконец, Дамблдор поймёт, что им не место в Хогвартсе. — Драко зажмурился и Гермиона увидела, как дрожат его плечи. — А я стоял и кусал себе язык, чтобы не закричать. Хотел ударить его. Впервые в жизни хотел ударить собственного отца. За то, что он так сказал о тебе. О девочке, которая была умнее и храбрее всех нас вместе взятых.       Он наконец открыл глаза и слезы скатились к его вискам:       — Я тогда пообещал себе — если ты выздоровеешь, я извинюсь. Скажу, что был неправ. Попрошу прощения. Но когда ты вернулась… — он покачал головой. — Я снова струсил. Увидел, как ты смеёшься с Поттером и Уизли, такая живая, такая… сияющая. И понял, что не достоин даже твоего прощения. Что лучше останусь врагом, чем покажу, какой я на самом деле жалкий.

***

      Одиннадцать лет. Кажется, конец первого курса.       Маленький Драко лежал в кровати, которая теперь казалась для него слишком большой. Его лицо было детским, незащищенным.       — Я увидел тебя на платформе 9 и ¾, — сказал он тихо, глядя в потолок. — Ты стояла со своими родителями и выглядела такой… потерянной. Испуганной.       Он повернул голову к ней, и в его серых глазах была та детская искренность, которую взрослые так старательно прячут:       — А потом какая-то старшекурсница случайно задела тебя левитирующим чемоданом. И ты… ты засмеялась. Так радостно!       Гермиона прижала руку к губам. Она вспомнила тот момент. Вспомнила охвативший её восторг.       — Ты светилась, — продолжал он. — Правда. Как будто внутри тебя был солнечный свет. Я захотел подружиться с тобой. Хотел, чтобы ты попала на Слизерин, чтобы мы могли сидеть рядом на уроках. А потом узнал, что ты магглорождённая, и… — он всхлипнул. — И отец сказал, что такие как ты — враги. Что я не должен даже разговаривать с тобой.       — Драко…       — Но я всё равно хотел. Каждый день хотел подойти и сказать: «Привет, я Драко, а ты Гермиона, и, может быть, мы могли бы быть друзьями?» Но вместо этого я говорил ужасные вещи, потому что не знал, как быть другим.

***

      Последний день.       Маленький мальчик с платиновыми волосами лежал в огромной больничной кровати, почти потерявшись среди белых простыней. Острые черты лица, которые Гермиона так хорошо знала, смягчились, превратились в детские.       — Привет, — тихо сказала она, садясь на край кровати.       Серые глаза распахнулись, уставились на неё с тем прямым, незамутнённым любопытством, которое бывает только у детей.       — Кажется… я не знаю тебя, — прошептал он, и её сердце сжалось от боли. — Но почему-то… почему-то мне кажется, что ты важна для меня. Очень важна. Как будто… как будто ты всегда была рядом. Это странно, правда?       Гермиона закусила губу, сдерживая рыдания. Протянула руку и осторожно взяла его маленькую ладошку в свои. Такую крошечную, такую холодную.       — Это не странно, — выдохнула она. — Ты тоже важен для меня. Очень важен.       — Правда? — В его глазах мелькнула надежда. — А мы друзья?       — Да, — соврала она. Или нет? После всех этих дней, всех этих историй, разве они не стали больше, чем друзьями? — Мы друзья.       — Хорошо. — Он слабо улыбнулся, потом нахмурился. — Целители говорят, что я болен, но не объясняют чем. — Останешься со мной? Пожалуйста. Мне так страшно.       Его пальчики судорожно сжали её руку.       — Останусь, — пообещала она, устраиваясь удобнее. — Хочешь, я почитаю тебе?       — Да! — оживился он. — У тебя красивый голос!       Гермиона достала книгу сказок, которую всегда носила с собой — старое издание Барда Бидля, с красивыми иллюстрациями.       — Жил-был когда-то волшебник… — начала она.       Читала долго. История за историей. Драко слушал, то улыбаясь, то хмурясь, полностью погружённый в сказки. Иногда задавал вопросы — такие непосредственные, детские.       Постепенно его веки стали тяжелеть. Вопросы становились всё тише, пока совсем не смолкли. Но даже засыпая, он не отпускал её руку.       — Не уходи, — пробормотал он сквозь сон. — Пожалуйста.       — Никуда не уйду, — прошептала она.       Гермиона читала, пока голос не охрип. Пока за окном не забрезжил рассвет. Читала, даже когда поняла, что он больше не слышит. Что дыхание стало совсем тихим, редким.       А потом наступила тишина.       Солнечный луч скользнул по кровати. Маленькая рука, которую она всё ещё сжимала, начала таять, растворяться, как утренний туман. Гермиона попыталась удержать, но сквозь пальцы просочился только тёплый воздух.       Она осталась одна в пустой палате, прижимая к груди исписанный блокнот и книгу сказок.       На столике лежал листок — тот самый, с памяткой. Внизу, под её ровным почерком, были нацарапаны неровные буквы.       «Гермиона, я тебя люблю. Драко.»       Первые слова любви, которые он смог ей написать. И последние.       Гермиона прижала листок к губам и заплакала. Плакала о мальчике, который любил её всю жизнь — с первого взгляда на платформе и до последнего вздоха. О годах, потерянных в молчании и гордости. О том, что могло бы быть, если бы они оба были смелее.       Блокнот на её коленях хранил всю историю. Историю любви, рассказанную в обратном порядке. Историю, которую теперь знала только она.       Прости меня, Драко. За то, что я тоже поняла всё слишком поздно.