Баланс

На самом деле, если искать самого терпеливого в мире человека, то первым на ум каждого члена стаи придет Бан Чан. Да, Чан не совсем человек. Они все люди лишь на половину, но парни действительно считают, что нужно обладать огромным, просто гигантским терпением, чтобы выносить их выходки уже восьмой год. И если раньше проделки были чаще, потому что они были моложе, а волки внутри иногда выходили из себя из-за эмоций или просто от скуки, то сейчас, когда чувство контроля ежедневно покрывает животную сторону, споров и шалостей стало намного меньше. Но это не значит, что они пропали совсем. Сам же Чан искренне считает, что терпеть щенков намного легче, если их любить. Он любит каждого до безумия сильно и без остатка: все их споры, резкие слова друг другу и для него, достоинства и недостатки. Иногда Бан думает о том, что невозможно любить кого-то настолько сильно. Но раз за разом убеждается в обратном, стоит ему просто встретиться с кем-то из них взглядами. За те восемь лет, что они вместе, можно по пальцам пересчитать разы, когда Чан по-настоящему злился на щенков. Он мог злиться на Совет, на слишком холодную зиму, на зайца, которого упустил на охоте или на муху, что попала в его кружку с водой. Когда Бан злился — его сторонились. В такие моменты он выглядит действительно пугающе и будто больше становится, раздуваясь от злости. В такие моменты парни стараются не трогать его, и только Минхо зачастую остаётся рядом, чтобы рыкнуть тихо так, предупреждающе и привести в чувство. В общем да, стая действительно считает Чана самым терпеливым в этом мире. Но даже его терпение иногда заканчивается. Когда Бан, слишком уставший и раздраженный после очередного бессмысленного собрания Совета, с тихим скрипом открывает дверь в дом, то первые несколько секунд его встречает только подозрительная тишина. За то время, что она длится, парень успевает запереть замок и снять обувь, нервно прислушиваясь к звукам вокруг: такая тишина тут бывает только ночью, когда все спят или если случилось что-то очень-очень плохое. Чан не знает к счастью или к сожалению, но тишина нарушается громким рычанием с кухни и звоном явно разбившейся посуды. Стоит войти на кухню, как его чуть ли не сбивает Хёнджин, которого явно отбросил к стене Джисон. У обоих глаза горят золотом, когти наружу и одежда уже кое-где порвана, волосы дыбом стоят, будто перед ними не член собственной стаи, а злейший враг. Хван рычит, и его рык пропитан злостью и обидой, пока Хан снова не бросается на него, в этот раз швыряя в сторону стола. Когда Джисон разозлен — он очень сильный. И если в обычные дни он может жаловаться на то, что Сынмин заставил его таскать такие тяжёлые связки дров, то в порыве злобы он легко переворачивает мебель и выдирает деревья. Они все оборотни, что делает их по определению сильнее обычных людей, но эмоции, особенно такие сильные, правда превращают их тела почти что в супергероев. Обычно Чан в такие разборки не вмешивается. Он считает, что чувство ответственности за свои поступки и действия можно привить только дав щенкам разобраться в таких ситуациях самим. Иногда это кажется глупым или безответственным, но большинство ссор и споров между членами стаи были мирно решены как раз потому, что Бан не вмешивался. И сейчас, видя то, как Хан за горло прижимает Хёнджина к деревянной поверхности стола, пока тот пинает его неразборчиво, срывая с губ ещё более громкий рык, Чан не хочет вмешиваться. Потому что это не первый раз у этих двоих, парни уже решали свои проблемы таким образом, ведь всем иногда нужно выпустить пар, а стеклянные стаканы, что до этого стояли на столе, все равно уже не склеить из осколков. Бан правда не хочет вмешиваться, потому что чувствует себя слишком уставшим и вымотанный для этого. В голове немного звенит, и чужой рык сейчас кажется слишком громким и раздражающим — хочется подняться наверх в свою комнату и закрыться там до утра. Его щенки уже достаточно взрослые для того, чтобы разбираться самим, а причину этого балагана он может узнать чуть позже, когда всё уляжется. К тому же, они друг с другом слишком долго, чтобы остались серьёзные причины для конфликтов, поэтому это что-то наверняка мелкое и глупое — не поделили подушку или пошутили неудачно. Чан поступил бы именно так, если бы не Феликс, который всё это время очень настырно пытался разнять этих двоих. Ёнбок в их стае — солнце. Ранимое, местами слишком чувствительное, но такое яркое, что у каждого глаза слепит от его улыбки. И если Чан тот, кто может спокойно проигнорировать такие ситуации, то Феликс, из-за особенности своего характера и некоторых моментов из прошлого, всегда пытается сразу решать не только свои очень-очень редкие конфликты с кем-либо, но и чужие. А ещё лучше, вообще не начинать их. Даже, если его об этом не просят. — Ребят, пожалуйста!.. — Ёнбок правда пытается оторвать Джисона от Хвана, крепко обняв его со спины, но тот лишь вырывается, будто не замечая ничего, кроме разъяренного старшего перед собой — хватит, прошу!.. Чан сам не успевает понять, что произошло. Просто в какой-то момент Хёнджин резко подрывается со стола, ногой толкнув Хана в живот, пока тот с болезненным вздохом отшатывается назад, при этом ловко уклоняя лицо в сторону от чужих когтей. Хван правда промахивается, что злит только больше, и заплывший этой злобой мозг не понимает, что на самом деле он попал, но только не по тому, кому хотел. Парень снова громко рычит, толкая младшего назад с такой силой, что тот практически отлетает в кухонный гарнитур, ударяясь чужой — Феликса спиной, который после этого оседает на пол, оставаясь там, пока Хан снова бросается на старшего. Ёнбок скулит от боли совсем тихо, опустив голову, и хватается ладонью за поцарапанную щёку, стирая капельки крови, что становится последней каплей для Чана. Первое, что делает вожак — подходит к Феликсу, присаживаясь рядом с ним на корточки. Младший поднимает на него взгляд, пропитанный горечью, и в уголках его обычно счастливых глаз сейчас едва заметно блестят слёзы. Бан, несмотря на усталость и сильное раздражение, улыбается ему мягко так, утешающе, осторожно проводит по щеке, на которой ещё минуту назад были раны, пачкая пальцы в разводах крови, и целует в лоб, что среди этого шума и хаоса кажется очень заземляющим. — Иди к себе, детка — просит Чан и это не звучит как приказ, но явно не терпит возражений. — Но они… — младший бросает взгляд на парней, что всё ещё продолжают устраивать беспорядок, катаясь по полу и роняя несколько стульев. — Я сам разберусь — обрывает его старший, говоря всё ещё спокойно, но с лёгким нажимом — иди наверх, побудь с остальными. Феликс лишь быстро кивает несколько раз, и Чан помогает ему подняться, провожая взглядом до лестницы. Когда ступеньки перестают скрипеть, а на втором этаже хлопает дверь комнаты, Бан глубоко вздыхает, пытаясь подавить нарастающую внутреннюю злобу, но она с каждой секундой становиться всё больше и больше, пока внимательный взгляд безотрывно наблюдает за непрекращающейся потасовкой. Иногда, когда что-то выходит за негласные, но понятные всем рамки, Чан вмешивается, чтобы вернуть зачастую устойчивый и такой важный баланс. Хаос, рычание, драка, скрежет когтей по полу — всё это прекращается в один миг, когда Бан рычит. Это не похоже на то, как он рычит, когда занимается сексом. Или на то, какие звуки издаёт, когда созывает щенков во время охоты. Это так же отличается от того, как он в шутку порыкивает на парней, когда они слишком активно дразнят его. От этого рыка дрожит посуда на полках и стекла в окнах. От него по коже бегут мурашки, а волосы на затылке встают дыбом, и Чан слышит короткий скачок всех семи сердцебиений, реагирующих на это. — Что происходит? Хёнджин слетает с Джисона и поднимается на ноги так быстро, что у него кружится голова и на мгновение темнеет в глазах. Хан поднимается следом, смотрит исподлобья и склоняет голову, потому что внутренний волк в одно мгновение переключается с всепоглощающей злобы на покорность вожаку, тихо скуля в подчинении. Хван рядом тупит взгляд в пол, дрожит едва заметно и чуть склоняет голову вбок, оголяя шею. Чану они оба вдруг кажутся такими крошечными и разбитыми — в этой порванной одежде и крови, с растрёпанными волосами и печальными, покорными лицами — что хочется подойти и просто крепко обнять. — Я повторю. Что тут происходит? Бан использует свои возможности главного альфы так редко, что иногда просто забывает, что они есть. Это хороший способ заставить щенков подчиняться, беспрекословно выполнять его просьбы, вне зависимости от их контекста, но Чан считает это очень сильным превышением своих полномочий, ведь лишать кого-либо силы выбора и воли — это явно перебор. Он всегда мечтал, чтобы его стая была сплочённый, но у каждого было свое мнение и своя позиция. Бан свое желание исполнил, и теперь, когда необходимости в такой привилегии, как альфа-голос особо нет, он использует его настолько редко, насколько возможно и только в экстренных случаях. — Хён, мы… — Хан блеет еле слышно, ковыряя пальцами край разодранной футболки. — Мне плевать, что у вас произошло — выплёвывает Чан, пригвождая обоих к полу одним только взглядом — если это не касается ваших жизней и благополучия стаи, то мне плевать на ваши разборки. Рвите друг друга, рычите, ломайте мебель, — проходили уже. Но не смейте делать больно другим. Парни совсем тихо скулят, кивая. До них только сейчас начинает доходить, что да, рядом был Феликс. Что они сделали ему больно. Что даже не обратили на это внимания, слишком увлечённые собственной злобой. — Я спрошу последний раз и хочу услышать чёткий ответ. Что случилось? — Он… Он сказал, что я плохо контролирую обращение… — тихо выдает Хёнджин, вздрагивая и закусывая губу. — Серьёзно, Джисон? — Бан выгибает бровь, смотря на младшего, который лишь сильнее склоняет голову, жмурясь — Хёнджин самый молодой из нас, конечно у него будут некоторые сложности с контролем. Какого чёрта ты делаешь из этого обвинение? Уже забыл, каким сам был? — Прости, хён… — это всё, что выдавливает из себя Хан, боясь поднять глаза — я не должен был… — Пойдешь со мной — Чан больше не использует свой голос, потому что и так знает, что младший подчинится, потому что чувствует себя действительно виноватым — а ты — он переводит взгляд на Хвана, что тут же вздрагивает и смотрит боязливо — в угол. — Что?.. — Вон в тот — Бан лишь показывает пальцем на угол рядом с камином, игнорируя чужое удивление — постой и подумай над тем, что ты делаешь. Может, у тебя проблемы не только с обращением. — Хён, мне же не пять лет… — Живо. И Хёнджин просто поджимает губы, разворачивается и идёт в заданном направлении, пока Джисон провожает его виноватым взглядом. Он почти что утыкается лбом в стену, колени слегка дрожат, но перечить даже не решается, да и не может. — Молодец — коротко отзывается Чан, но в этой похвале нет привычной нежности, что отзывается неприятной горечью — думай над своим поведением. Хван не отвечает ничего, даже не оборачивается, но Бан отчётливо чувствует в его эмоциях печаль и вину. Что удивительно, в них нет недовольства, и мысль, что Хёнджин действительно осознает свой проступок, немного греет душу. Чан вздыхает тяжело, переводя взгляд на сжавшегося в ожидании своей участи Джисона, и молча манит его пальцем за собой, разворачиваясь к лестнице. Стоит подняться на второй этаж — как сразу в воздухе чувствуется волнение. Из комнаты Минхо слышно бормотание, и по голосам можно понять, что там собрались все. Чан правда очень благодарен Ли за то, что сейчас взял на себя остальных щенков, потому что им наверняка было некомфортно, возможно, даже немного страшно, когда он зарычал. И вожак бы очень хотел зайти туда и успокоить их, да только от него самого несёт раздражением и злобой так сильно, что наверняка только больше испугает. Джисон плетётся за ним хвостиком, все так же не отрывая глаза от пола и шаркая ногами, и от него сильно веет виной и немного страхом. Как только Бан захлопывает дверь своей комнаты, пропустив младшего в неё первым, Хан замирает посередине, не зная, куда себя деть. Его слегка трясёт, пальцы нервно теребят край футболки, которую теперь только на тряпки пустить можно, и он нервно оглядывается, обнимая себя за плечи. Чан поджимает губы и внутри сильно сожалеет о том, что именно он является причиной такого состояния парня — потому что Бан всегда хочет быть лидером, которого уважают, а не боятся. Так хочется подойти и обнять его, успокоить, согнать дрожь, и вожак обязательно сделает это, но чуть позже. — Хён, прости, пожалуйста… — едва слышно выдает Джисон, наконец подняв глаза на лицо старшего. — Тебе нужно извиняться не передо мной — обрывает Чан, смотря на парня красными глазами — и ты сделаешь это, когда понесешь наказание за свой дрянной язык. — Н-наказание?.. — заикаясь повторяет парень, кусая губы почти до крови. — Хан-и… — Бан подходит чуть ближе, устраивая ладонь на щеке парня. Тот дёргается и смотрит ему в глаза так боязливо и нервно, что Чан снова проклинает себя, одновременно с этим осторожно поглаживая чужую щёку большим пальцем — своими словами ты сильно перешёл чужую границу. Мало того, из-за этого пострадал другой щенок. И ты понесешь за это наказание. Хан сглатывает громко и лишь покорно кивает, а Чан чувствует в его эмоциях усилившийся страх. То, что парень не пытается спорить, говорит лишь о том, что он тоже понимает свою оплошность, а ещё о том, что спорить с таким вожаком не решится даже он. Члены стаи настолько редко видят Чана в таком состоянии, поэтому не удивительно, что сейчас парень боится и не знает, чего ожидать. Бан глубоко вздыхает, несколько раз сжимая и разжимая кулаки, а потом мягко цепляет парня за подбородок, заставляя снова поднять голову и посмотреть в свои теперь карие глаза. — Ты мне доверяешь? — конечно он заходит с козырей, потому что да — все члены стаи безоговорочно доверяют ему. Джисон лишь кивает уверенно, и Чан невесомо гладит его по нижней губе, утешая — хорошо. Тогда снимай штаны и боксеры. Хан делает всё чуть заторможенно, потому что его руки слегка дрожат то ли от всё ещё не прошедшей злости, то ли от страха неизвестности и волнения. Чан тем временем садится на край своей кровати, и несильно хлопает по своим бёдрам, будто приглашая. Младший несколько секунд колеблется, но Бан не успевает использовать свой голос, как он все же подходит ближе, неуклюже устраиваясь. Вожак видит, как Джисон носом утыкается в покрывало и до побеления костяшек впивается в него пальцами, когда его ладонь лишь мягко оглаживает ягодицу, и мысленно обещает себе позже поцеловать каждое место удара, чтобы успокоить, в первую очередь, самого себя. — Всего будет двадцать — тихо говорит старший, слегка сжимая чужое бедро. Хан от этого вздрагивает и едва заметно кивает — десять за Хёнджина и десять за Феликса. Я хочу, чтобы ты считал вслух. Скажи, если услышал меня, детка. — Да, хён… После этого сразу следует первый удар. Хан звонко вскрикивает, всем телом содрогаясь, потому что Чан явно бьёт со всей силы, не жалея. И если сначала парень надеялся, что это лишь шутка, лишь способ припугнуть, то теперь он точно убедился в обратном. Ему нужно желательно несколько минут, чтобы полностью осознать то, что сейчас происходит, но он на автомате выдаёт хриплое «один» и за этим тут же следует новый удар. На десятом ударе у Чана уже болит ладонь, а ягодицы Джисона такие красные, что очень хочется остановиться прямо сейчас. Бан слышит его совсем тихие, заглушённые покрывалом всхлипы, и трепетно оглаживае раздражённую кожу, вызывая шипение и дрожь. — Ты хорошо справляешься, детка — шепчет вожак, точно уверенный, что его слышат — осталось ещё столько же. Кажется, Хан срывает голос, потому что чем ударов больше, тем больнее это ощущается. Он скулит и вскрикивает каждый раз, когда чужая ладонь бьёт, с точно определенной силой прикладываясь к красной коже. По щекам текут слёзы, но это не то, что может остановить Чана прямо сейчас, поэтому остаётся просто подчиняться и терпеть, ведь если бы на его месте был, допустим, Чонин, то он, возможно, даже возбудился бы от такой грубости. Но Чонин не в чём ни провинился, и сейчас на коленях Бана лежит Джисон, чувствуя себя как никогда уязвимым и жалким. Когда дрожащий голос едва слышно выдает хриплое «двадцать», Чан прикладывается к красной коже губами, оставляя множество мелких поцелуев. Джисон от этого дрожит ещё сильнее, чем от ударов, и старший осторожно помогает ему подняться, сажая себе на колени. У Хана трясутся руки и ноги, он всё ещё тихо плачет, не в силах утихомирить слёзы, и вожак просто прижимает его дрожащее тело к себе, мягко поглаживая по спине. — Т-ш-ш, всё хорошо, малыш… — шепчет Чан, чувствуя, как младший судорожно обнимает его за шею, утыкаясь мокрым носом в плечо — ты такой молодец. — Хё-ё-ён… — просто воет парень, не в силах сказать что-либо ещё. Когда в комнату робко стучат, Бан одним рывком стягивает с кровати покрывало, прикрывая наготу младшего. Хан все ещё редко всхлипывает в его плечо, крепко обнимая за шею, но больше не плачет, теперь чувствуя себя слишком разбитым и уставшим. Он даже не отрывается от чужого тела, когда в комнату кто-то заходит, и только по голосу узнает в пришедшем Минхо. — У вас всё в порядке? — ровно спрашивает парень и только Чан видит в его глазах неподдельное волнение. — Да, Хо-я. Все хорошо — мягко отзывается Чан, поглаживая спину младшего — будь добр, позови Хёнджина. Скажи, что я разрешил. Ли просто кивает, тут же исчезая. Хван появляется через пару минут, и неуверенно топчется на пороге комнаты, не решаясь зайти. Чан одним жестом зовёт его ближе, и когда парень всё же подходит и садится рядом, то касается его щеки, мягко поглаживая. Хёнджин поднимает на него всё ещё искрящийся виной и горечью взгляд, но в ответ видит только привычную теплоту и нежность. — Прости, хён… — тихо говорит парень, но Чан лишь качает головой, снисходительно цокая языком. — Тебе не нужно извиняться передо мной. Никому из вас не нужно, ведь вы не сделали ничего, что могло бы задеть меня. Да, я разозлился на вас, но лишь потому что вы повели себя глупо и совершенно безответственно, только по отношению друг к другу. А ещё к Феликсу, который пытался вам помочь, но в итоге пострадал из-за вас. — Мне очень жаль… — шепчет Хван, и Бан тихо усмехается, кивая. — Я знаю это. Вам обоим стыдно, поэтому, думаю, вам стоит поговорить. И извиниться не только друг перед другом, но и перед Феликсом. И впредь тщательно думать, прежде, чем что-то сказать или сделать. Мы стая. Каждый из нас очень любит друг друга, но если не будет баланса и гармонии, то мы просто не сможем существовать. Хёнджин кивает, поджав губы, и смотрит на Джисона, чьи глаза неплотно прикрыты, лицо чуть опухшее от слёз, а руки всё ещё крепко обнимаю шею старшего, будто он - его последняя надежда в этом мире. Хван, несмотря на всё произошедшее, вдруг чувствует такую трепещащую любовь к нему, что просто не может подавить в себе порыв прикоснуться к чужому плечу, мягко поглаживая. — Как ты? — тихо спрашивает Хван и это немного неловко, потому что подобного раньше не происходило. Но даже стоя на первом этаже, парень отчётливо слышал сильные шлепки и чужие вскрики, краснея щеками — сильно… болит? — Уже нет… — хрипло отзывается Хан, смотря на парня опухшим глазами и с лёгкой улыбкой — и я люблю тебя. Очень сильно, правда. Прости, что ляпнул такое. — Прости, что так отреагировал… — слабо улыбается Хёнджин, зарываясь ладонью в волосы парня на затылке — я не должен был бросаться на тебя. Я тоже люблю тебя, мой Хан-и. Они сидят так ещё какое-то время, пока Чан не начинает шевелиться, осторожно пересаживая Хана со своих бёдер на постель. Младший сразу падает на подушки, потому что действительно чувствует себя слишком уставшим, а ещё задница буквально горит при соприкосновении с одеялом. Хёнджин тут же пристраивается рядом, прижимая его к себе, и Бан просто расслабленно наблюдает за тем, как они неторопливо целуются, обнимая друг друга. Он подбирает с пола джисоновы боксеры, кидая их на постель, и Хан натягивает их с тихим шипением, пока Хван успокаивающе целует его в лоб и щёки. — Я позову Ликс-и, ладно? — предупреждает Чан, поднимаясь с постели, пока эти двое не зашли слишком далеко — думаю, он сильно переживает. Ответом ему служит утвердительное мычание, и парень последний раз оглядывает их с мягкой улыбкой и выходит из комнаты, заглядывая к Минхо. Ёнбок сидит на кровати старшего, прижимаясь к груди Чонина, который мягко гладит его по волосам и обнимает за плечи. Когда дверь открывается все пять пар глаз смотрят на вошедшего, который лишь просит Ли зайти к нему в комнату, потому что его там ждут. Кажется, остальные очень ждут объяснений, но Бан лишь качает головой на их любопытные взгляды, прекрасно понимая, что все и так всё слышали и лишь хотят личный пересказ от него. Он слишком устал для этого, слишком устал для разговоров и вопросов, поэтому просто ждёт пока Ли выйдет в коридор, а потом закрывает дверь, отгораживая их от остальных. — Все хорошо? — это единственное, что спрашивает Ёнбок, перед тем, как открыть чужую дверь и зайти в комнату. Чан на этот вопрос лишь кивает и мягко целует парня в лоб. Ли улыбается как-то благодарно что-ли, оставив быстро тающий чмок на губах старшего. Когда дверь закрывается за ней слышатся голоса, а потом звуки поцелуев. Бан правда не хочет подслушивать, но прежде, чем он успевает спуститься вниз, чтобы наконец поужинать — из своей комнаты выходит Минхо. Он оглядывает коридор, потом внимательным взглядом сканирует Чана, и просто подходит к нему ближе, заключая в крепкие объятия. — Как ты, Чан-и? Бан правда не знает, что ответить. Он устал. Очень сильно устал, потому что раздражение от собрания наложилось на злость и усталость от разборок. Всё же способности главного альфы вытягивают очень, очень много сил, и это, пожалуй, ещё один их минус. Глаза закрываются сами собой, стоит только уткнуться в шею младшего и обвить руками его талию, прижимаясь ещё ближе. Минхо такой теплый и мягкий, что хочется просто стоять вот так вечность, лишь бы он был рядом. Минхо — это покой. — Устал — почти неслышно отвечает парень, пока Ли мягко перебирает прядки волос на его затылке — но всё в порядке. Сложно быть вожаком, знаешь… — Знаю, Чан-и. Но ты отлично справляешься.