Невидимости

      Все происходит само собой — как по наитию, как будто каждый из них знал с самого начала, что нужно было делать — но это есть наглая ложь, потому что никто из них двоих даже предположить не мог, что нужно делать.       Слишком долгий взгляд: глаза в глаза, задержка буквально на долю секунды — дольше, чем нужно, достаточно чтобы что-то невидимое, до этого так сильно мешающее, наконец надломилось. Эта трепещущая неловкость, тяжёлый воздух, чуть сбившееся дыхание, снова глаза в глаза, и легкое, невесомое, но горячее, обжигающее прикосновение — Модди берет его за подбородок, и Пугод хочет провалиться сквозь землю — Пугод хочет провалиться сквозь землю, когда Модди берет его подбородок с не читаемой настойчивостью оборачивая к себе. Пугод подсознательно складывает два плюс два, Пугод знает, что должно произойти после этого, Пугод знает, потому что видел в кино, знает и не может осознать и тем более понять, против он или нет. И замешательства не наступает. Оно просто не успевает наступить.       Модди целует его.       Невесомое прикосновение губами к губам — у Пугода сердце проваливается куда-то вниз, он чувствует его биение так сильно. И не может осознать, что Модди целует его — это не назвать даже поцелуем, потому что проходит слишком мало прежде, чем Модди от него отрывается. Он опускает руку, возвращается в прежнее положение, в каком был до этого, и произносит неискренне искреннее, такое для него свойственное, почти будничное, но вместе с тем неправильное:       — Извини.       Пугод фантомно ощущает на своих губах губы Модди, и в голове все смешивается в единую кашу. Лишь секундная слабость: прижаться губами к чужим невинным быстрым поцелуем.       Повисает неловкое молчание: им обоим нужно разрешить в голове насущные вопросы, но решить не получается — Пугод чувствует слишком много, и застрявший в груди трепет не дает ему остановиться на варианте «мне не понравилось», даже если разумная его часть по привычке пытается доказать обратное — в его стиле было дать заднюю, потому что так проще. И Пугод хочет поступить сейчас также. Но кончики пальцев покалывает, и он чувствует, что должен сделать что-то прямо сейчас, пока не стало слишком поздно, пока не стало еще более неловко, пока между ними снова не выстроилась эта невидимая стена дозволенного, пока он сам не испугался, и не сбежал, сделав вид, что ничего не произошло. И он перебирает в голове примерно сотню вариантов, сотню фраз, чтобы дать Модди понять, что ему не нужно извиняться, что Пугод не против, что Модди его поцеловал, что Пугод сам хочет его поцеловать. В голове сплошная каша, не может зацепиться за нужную последовательность, просто делает то, что приказывает ему сердце, как бы тупо это не выглядело по итогу.       Касается Модди, хочет открыть рот, чтобы сказать хоть что-то, разорвать эту неловкую тишину, но в голове теперь двести вариантов, двести фраз, и ничего из этого не может реализовать, и потому действует по уже изученному другим — целует Модди сам.       Целует Модди сам — также как целовал его Модди — невесомое прикосновение губами к губам, лишь на долю секунды, а потом отрывается, смотрит на реакцию, пытаясь отыскать ответы на свои вопросы.       И реакция приходит незамедлительно — прикосновение губами к губами — снова. Теперь настойчивее, смелее, по уже изученному пути. Модди сминает его губы своими, и Пугод не уверен в том, что именно должен делать, просто поддается, позволяя Модди вести. Модди приоткрывает рот, и Пугод повторяет за ним: впускает чужой язык в собственный рот. Замирает будто в испуге, чувствуя, как покалывает кончики пальцев от желания куда-то деть руки. По губам влажный язык, касается его зубов. Борода покалывает кожу. Пугод вдыхает чужое дыхание, и Модди поцелуй разрывает — переводит дыхание сам, стирает пальцем влажный след на губах, и смотрит своим тяжёлым, безмолвным взглядом, пытаясь уловить сомнение.       На собственных губах влажность и чужие фантомные прикосновения — для него ранее незнакомые, но парадоксально для его рационального, вечно холодного и одинокого приятные.       — Это был твой первый? — вдруг уточняет Модди.       В его голосе читается смущение, переходящее в стыдливость, будто он ребенок, случайно съевший конфету ему не принадлежащую — но все еще с его привычной отстранённостью и чрезмерным спокойствием. И вопрос из уст Модди звучит так, будто Модди его уличает в чем-то слишком личном.       — Ну, — и Пугод сам чувствует стыд, но за собственную невинность, что не хочется признаваться.       И смущение снова пятнами по его лицу: его ровесники давно завели семьи, а его первый поцелуй состоялся только сейчас. И Пугод уверен, что Модди наверняка должно быть смешно с того, насколько Пугод безопытен по сравнению с кем угодно, даже когда дело касается поцелуев.       Но Модди не пытается над ним издеваться, как это обычно бывало — возможно даже хорошо, что ему стыдно за собственный поступок — он молчаливо принимает тот факт, что первый поцелуй Пугода достался ему. И всяко лучше: Модди молчит, и Пугод не хочет думать над тем, как было бы ему обидно, если бы Модди над ним посмеялся — задело бы за глубокое живое.       Но зато Пугод не упустит возможности постебаться над Модди.       — И как: тешит эго? — имея ввиду, что Модди его поцелуй наглым образом украл.       Смотрит на Модди с прищуром: готовится уловить каждую эмоцию на его безэмоциональном лице, но Модди вместо этого то ли подыгрывает, то ли признается:       — Да.       И как обычно в своей, как будто ничего не выражающей манере.       Теперь это стало больше походить на флирт, делая ситуацию абсолютно слишком неловкой, слишком неожиданной, слишком смущающей и еще куча слишком. (Как будто до этого ситуация таковой не была).       Повисает очередная неловкая тишина. У них на двоих задача: сделать хоть что-то, пока момент не упущен — такого другого больше не предоставится, потому что подойти поцеловать, как говориться «с нихуя» уже не получится. И Пугод хочет пойти по уже изученной дороге — снова целовать, даже если он не совсем понял смысла поцелуев. Но пока Пугод идёт маленькими шажками, Модди делает сальто головой вперед с десятого этажа.       На голое колено Пугода (он носил шорты) ложится рука, и Пугод переводит взгляд сначала на нее, а потом снова на это дурацкое спокойное лицо Модди, и сам мысленно делает сальто головой вперед. Он видел такое в кино, и знает, что должно быть дальше. Он знает, что должно быть дальше, и здравомыслие просит его сбежать как обычно, ничего не менять, пока в его жизни не произошли слишком кардинальные для его невинной души события.       — Модди... — голос вдруг дрогает.       Это липкое трепетное чувство ожидания чего-то, что Пугод не может трактовать, на грани то ли с интересом, то ли с тревогой, охватывает его.       Горячие пальцы Модди скользят по коже, и лишь едва, только кончиками, рушат еще одну границу дозволенного — ползут за ткань шорт, по бедру выше. И дыхание у Пугода сбивается. Он заглядывает в лицо Модди, чтобы найти ответы на свои вопросы — это то, о чем он думает? но не находит в нем ничего кроме того же, что чувствует сам — интерес: а можно ли? Пальцы Модди гладят его кожу — слишком невинно (еще), но Пугод трактует так, как должен трактовать — другой трактовки просто не существует. И если одна, вторая глупость уже сделаны, то Пугод не хочет быть тем, из-за кого не будет сделана третья.       Его сердце сейчас проломит ребра, а пальцы трогает незаметная дрожь. Если Модди можно, то Пугоду тоже можно — это взаимность. Взаимный интерес, взаимная дозволенность.       Он поворачивается к Модди, кладет одну руку ему на плечо, не знает куда деть вторую, наклоняется, и утягивает в новый поцелуй — Модди в замешательстве, Модди в замешательстве, а потом отвечает, когда поцелуй выходит неловким — Пугод не знал, как нужно. Перекладывает руки на шею по случайности, придвигается ближе для удобства, и чувствует, как рука ползет по его бедру еще выше — непозволительно — сжимает, и его лицо заливается красным. Разрывает поцелуй, чтобы перевести дыхание, опускает глаза вниз, смущенно, и чувствует дыхание Модди слишком близко — где-то на собственной щеке. Царапает ногтями его кожу, выдыхает.       Рука Модди снова соскальзывает к его колену, а вторая ложится на талию. Модди придвигается к нему еще ближе, обхватывает за плечи и целует сначала в губы — коротко, как сделал это в первый раз, а потом в кончик губ, в щеку, в подбородок, проходясь по линии челюсти мелкими поцелуями, а потом на шею, и Пугод, почувствовав на шее горячие губы, вздрагивает, зажимается, отстраняется от прикосновений, и чувствует то, что не должен чувствовать.       — Я могу остановиться, — говорит Модди, поднимая на него глаза, и у Пугода в голове все переворачивается.       Он краснеет, кажется, заливаясь алым по самые уши. Осознает, что все идет к тому, что он видел только, слава богу, в кино, и понимает, что не хочет, чтобы Модди остановился. Мотает головой, давая Модди понять, что прекращать не стоит. И Модди сразу же продолжает, теми же поцелуями в шею — короткими, лёгкими, но ощутимыми.       Это прекращает быть только интересом, и тем более трепетной тревогой перед чем-то новым, все больше превращаясь в такое вечно Пугоду, к сожалению, мешающее, идущее вразрез с его привычным холодным планированием — в возбуждение.       И как бы не было страшно признавать, все шло к тому, что руки Модди по итогу окажутся в его штанах — только если Пугод вдруг не испугается и не сбежит. Поцелуи Модди — прелюдия, и Пугоду хочется как-то поучаствовать, чтобы не быть, что называется, косметическим партнером, но все что он может себе позволить — это снова схватиться за Модди, как за спасательный круг, потому что Модди можно довериться, Модди знает, что делать — по крайней мере Пугод так думает.       Модди ловит его губы своими, целуя теперь намного смелее, чем раньше, с бо́льшим удовольствием — Пугод это замечает по тому, как он напирает, и не стесняется обхватить его лицо обеими руками, чтобы не дать отстраниться, и в этом начинает чувствоваться (страшное слово) страсть, а не просто интерес — «а что если». Пугод отвечает — пытается — следуя тому, что делает Модди, и выходит лучше и дольше, чем предыдущие два.       Модди припадает лбом к его, когда прекращает поцелуй, тяжело и горячо выдыхает, останавливается на время, чтобы считать реакцию, оглаживает Пугода по плечам, и Пугод уточняет, будто бы на всякий случай:       — Мы собираемся потрахаться?       И Модди уточняет в ответ.       — А ты хочешь?       Пугод не хочет думать, иначе рискуя утонуть в собственных домыслах, комплексах и страхах. Знает, что боится, знает, что неуверен, знает, что хочет. А еще больше боится, что даст заднюю.       — Хочу, — слишком честное, почти неправильно честное, портит весь романтичный момент, но им обоим нужно было услышать окончательный ответ, чтобы не думать, что на самом деле они оба не так трактуют однозначные сигналы.       Для Модди это зеленый свет — Модди хотя бы имеет представление, что нужно делать, когда Пугод вообще ни разу ни в чем не уверен — разве что только в том, что вся ситуация ему слишком нравится, либо он все еще в пубертате. По крайней мере...       — Я не спал с мужчинами, — вдруг признается Модди.       И мысль Пугода, что Модди знает, что делать и сможет вести, рушится, как карточный домик, и становится окончательно неловко, потому что теперь Пугод боится, что он признался, что хочет потрахаться за просто так, и продолжение останется его сольным.       — Я вообще ни с кем не спал, Модди, — и зачем-то признается ответно, — я даже порно не смотрел.       Ждёт какой-нибудь издевки, но Модди просто усмехается:       — Значит, я буду первый? — и от этого «буду», у Пугода в низу живота завязывается узел предвкушения, он стыдливо опускает глаза, и не хочет ничего произносить.       Модди не дожидается, целует его, но уже более лениво, и будто бы осторожно, все так же обхватывая его за плечи, а потом встает, тянет за собой, разрывает поцелуй и вынуждает сесть на кровать, а потом подвинуться, чтобы сам сел напротив, и Пугод будто бы подсознательно все понимает, без озвучивания вслух, что ему нужно сделать. Спина касается изголовья кровати, Модди придвигается ближе, почти вплотную и касается губами его шеи. Пугод дрожит, вцепляется пальцами в руки Модди, и ощущает, как белье давит на вставший член.       Выдыхает слишком шумно, когда Модди повторяет, и сходит с ума, когда пальцы Модди приподнимают футболку и кончиками касаются его талии — нежностно, не спеша.       Пугод целует его сам, обнимает, пытаясь прижаться как можно ближе. Сминает чужие губы на пробу, и мажет языком между. Модди гладит его талию, гладит вверх до ребер, поднимая футболку, потом ниже, пока не касается кромки шорт, и не давит, чтобы огладить до тазобедренных косточек. Пугод разрывает поцелуй, нервничает, но все тело охвачено возбуждением — хочется.       Модди отпускает его, чтобы снять с себя футболку, и Пугод смущается, глядя на чужое голое тело, как будто никогда не видел голых мужчин. На бедра ложатся руки и вынуждают раздвинуть, Модди втискивается между, кладет ноги Пугода на свои.       Пугод размыкает губы, выдыхает, когда чувствует, как вставший член Модди касается его — через одежду, и оба сталкиваются взглядами, слишком долго, слишком неловко, но отвести невозможно, и взгляд Модди теперь тяжелее, чем обычно, но от этого еще глубже и выразительнее — в нем читается желание, и Пугод уверен, что сам глядит также.       — Ты тоже можешь трогать меня, — напоминает Модди, и в его голосе, вразрез с уверенностью, написанной на лице, слышится смущение.       И Пугод делает то, что так давно хотелось — слишком тупо даже на уровни мысли, как будто ему десять лет, и его мозг не смог придумать ничего оригинальнее.       Кладет ладонь с не самого удобного положения, просто поверх штанов, где находится член Модди, и ждёт какой-то реакции — не получает бурной, но Модди краснеет, и Пугод чувствует себя так, будто сделал что-то невероятное. И почувствовав моральное удовлетворение, приподнимается, чтобы было удобнее, прижимается к Модди ближе, обхватив за шею, и чуть сжимает ладонь, зная, что это приятно. Модди выдыхает ему куда-то на ухо, возвращает руки на пугодовскую талию, лишь на секунду, чтобы после огладить вниз, до края шорт, надавить, приспуская их сразу вместе с бельем ниже, пока не полностью, все еще несмело.       — Сними, — шепчет Пугод, и Модди следует.       Прихватывает одежду пальцами, и тянет вниз, пока Пугод прижимается к нему ближе, прячет лицо где-то в изгибе шеи, чувствуя, как чужие волосы щекочут кожу, и как резинка белья и шорт теперь давит на уровне бедер, а оголенного члена касается воздух.       — Потрогай, — снова шепот, но слишком надрывный, будто он на грани, чтобы расплакаться — Пугод боится, что их услышат.       Член обхватывает горячая рука Модди, и Пугод жмурится, задерживает дыхание, словно в испуге, и боится двинуться, сосредотачиваясь на чужих действиях. Модди обхватывает неуверенно, аккуратно; член помещается в крупной ладони практически полностью — Модди ведёт на пробу вверх, касаясь чувствительной головки: кладет большой палец поверх, размазывая предэякулят, и Пугод вздрагивает, закусывает нижнюю губу, открывает глаза, чтобы посмотреть вниз, и сразу же отводит в сторону, не выдерживая смущения.       Модди двигает рукой снова, снова, медленно, не спеша, а потом останавливается, заглядывает коротко в глаза — Пугод это улавливает — берет свободной рукой руку Пугода бестолково лежащую у него между ног, и поднимает чуть выше, цепляя за завязанный на штанах шнурок, будто намекая, что ему нужно сделать.       И Пугод делает. Развязывает, касается края штанов, но Модди двигает рукой на его члене снова, и вся последовательность из головы у Пугода вылетает. Он замирает, в неуверенности. И тогда Модди отпускает его руку, чтобы приспустить штаны самостоятельно, а потом вновь берет ее, когда Пугод снова смотрит вниз, и кладет на свой член — для Пугода так неожиданно, что из лёгких вышибает воздух.       — Молодец, — срывается с его губ, и у Пугода темнеет в глазах, от накатившего возбуждения.       Он обхватывает член Модди — так, будто дрочит себе — двигает вниз-вверх, медленно, и Модди повторяет тоже самое на его. Простая изученная фрикция. Модди его паралельно целует.       Целуются долго, пока не становится тяжело дышать. Пугод падает на спину, шумно выдыхает, отпускает член Модди, чувствуя, будто скоро кончит, жмурится, и неосознанно подмахивает бедрами, лишь единожды, но Модди это замечает, и будто ради издёвки, останавливается. Останавливается, меняет положение, приподнимается над лежащим Пугодом, ставя руки по обе стороны от его головы, прижимается членом к его, и двигает на пробу, а потом опускает руку, вниз, чтобы обхватить их обоих.       И Пугод сам не замечает, как произносит сдавленное, смущенное:       — Модди...       И ему вдруг становится стыдно, закрывает лицо руками, сосредотачивается на чужих действиях, и не может сдержаться, когда Модди меняет темп на более быстрый. Пугод мычит в себе ладонь (помнит, что их могут услышать), выгибается, подставляясь. Модди двигает медленнее, сжимает головку его члена пальцами, и двигает снова вверх-вниз, заставляя Пугода заскулить, задрожать и кончить в кулак — возможно, слишком быстро.       Грудь тяжело вздымается, когда Пугод открывает лицо, и не успев отойти от собственного оргазма, опускает руку на член Модди, намного смелее, но все еще с неловкостью, слишком быстро, помогая ему тоже закончить. Модди убирает собственную руку, жмурится, позволяя Пугоду довести его.       И когда кончает, обессилено ложится рядом, на пугодовское плечо, сжимая испачканную руку, шумно выдыхает, глядя куда-то в пустоту.       А потом поворачивается на Пугода, сталкивается с ним глазами.       — Ты украл мой первый поцелуй и секс, Модди.       И Модди секундно в замешательстве, а потом на его губы лезет непроизвольная улыбка — лёгкая, почти незаметная. Он усмехается, беззлобно.       — Что ты смеешься? — тянет в шутливой манере Пугод, пытаясь подавить собственную улыбку.       Модди мотает головой:       — Ничего.       — Тебе должно быть стыдно, Модди.       И может быть Модди действительно самую малость стыдно.