чернила.

Госпитальная библиотека была крошечной — несколько полок с потрёпанными папками, запертые в комнатке за хирургическим отделением. Душанна вбежала в библиотеку, чтобы найти медицинскую карточку одного из солдат, поступившего в госпиталь этим утром. Не успела она войти, как тут же застыла на пороге, увидев его. Томас сидел на подоконнике, освещённый дрожащим пламенем керосиновой лампы. Воротник рубашки расстёгнут, он пропах виски и табаком. В руках — её книга, та самая, с загнутыми уголками. Он открыл ее на странице 54, что-то внимательно вычитывая. Когда-то он принес ее ей, чтобы она читала ему. Стихи о любви и прочие радости для женского сердца. Он что, зашел в ее кабинет и стащил эту книгу? — Не спите? — спросила Душанна, закрывая за собой дверь. Они виделись большое количество раз, намного больше чем Томас когда-либо виделся с прочими женщинами, но при этом они сохраняли эту изящную привычку обращаться к друг-другу на «Вы». Он не ответил. Только провёл пальцем по строчкам, будто вчитываясь в её пометки на полях. Томас редко поднимал глаза на своего собеседника, особенно когда был чем-то увлечен или занят. — Вы подчеркнули здесь «одиночество», — сказал наконец. Голос низкий, с хрипотцой. И все еще не поднимает глаз. — Почему? Она подошла ближе. Ее шаги были легкими, бесшумными. Душанна шла, раскачивая бедрами и опустив голову, спрятав руки за спиной. Лампа отбрасывала тени на шею мужчины, подчёркивая линию напряжённой челюсти. — Это слово мне слишком близко. Томас медленно поднял глаза. Взгляд скользнул по её собранным в небрежный пучок каштановым волосам, губам, воротнику врачебного халата, где у самого горла расстегнулась одна пуговица. — Вы не спите, — прошептал он. — Как и вы. Он отложил книгу. Ладонь его, когда коснулась её запястья, оказалась сухой и горячей. Душанна понимала — эта ладонь была покрыта кровью огромного количества людей. Но это не сильно пугало ее. Она сама прошла через кровь и ужас войны. Когда на их военный госпиталь напал вражеский отряд, ей пришлось задушить плачущего младенца, который мог выдать их местонахождение. — Я не должен здесь быть. — Но вы ведь здесь. Томас втянул воздух носом, будто ловя её запах — лекарства, лавандового масла, чего-то ещё, что было только её. Его пальцы не спеша скользнули по её ладони, кожа которой ощущалась как шелк, по сравнению с его шершавой. Он все еще сидел на подоконнике, и даже при таком раскладе их глаза были на одном уровне. Хотя он был слегка выше. — Вы дрожите, — сказала Душанна. На ее пухлых губах проскочила миловидная, излишне сладкая улыбка. Ее умиляло это: когда он смотрел на нее такими глазами, с бережным трепетом касался ее рук. — Это не от холода. Он притянул её за руку ближе, между своих коленей. Теперь его дыхание обжигало ее шею, губы едва касались линии челюсти. Она чувствовала, как напряжены его мышцы под рубашкой — будто он сдерживал себя из последних сил. Душанна слышала биение его сердца, слышала, как он прерывисто и глубоко дышит. — Если я не уйду… — он прервался, впиваясь зубами в собственную нижнюю губу. — Что тогда? — Тогда уже нельзя будет остановиться. Её пальцы сами нашли путь в его волосы. Они были мягче, чем она ожидала. Томас вперемешку с глубоким вздохом застонал, едва слышно, и этот звук проник под кожу, как горячий укол. — Однако я не прошу вас останавливаться. Его рот нашел её губы — не поцелуй, а что-то между укусом и молитвой. Руки скользнули под халат, обжигая голую талию. Душанна вцепилась в его плечи, чувствуя шрамы сквозь тонкую ткань. Она невинно дрожала под его прикосновениями, застыв и не смея даже вздохнуть. — Боже, — прошептал он, прижимая лоб к её груди. — Вы такая тёплая… Она чувствовала, как дрожит его тело — не от слабости, а от напряжения, от попытки не сломать эту хрупкую грань между ними. Его зубы сомкнулись на её ключице, язык сгладил боль. Ее глаза широко раскрылись, когда она почувствовала влажный отпечаток на коже. За окном зашелестел дождь. Лампа спустя время погасла, оставив их в синеватом свете рассвета. Душанна все еще держала руку на его затылке, ближе прижимая к груди. Томас оторвался первым. Его взгляд в полутьме казался совсем истязающим. Сгорбившийся, уткнувшийся ей в грудь, он поднимает голову и смотрит на нее. Голубые глаза его с мольбой впиваются в ее карие, оленьи, с длинными ресницами. — В следующий раз я не смогу уйти, — сказал он хрипло. Душанна провела пальцем по его нижней губе, стирая след своей бледной коричневой помады. Они оба прекрасно понимают, что эти встречи, эти немые взгляды, робкие, будто невзначай случившиеся прикосновения не будут иметь продолжения или счастливого конца. Когда один проживает каждый день словно на войне, а вторая блуждает по миру в поисках своего счастья, в попытках забыть прошлое, становится ясно, что пути их не пересекутся. — Я знаю. Он ушёл до восхода. Но на странице 54 остался отпечаток пороха с его пальцев — прямо рядом с её подчёркнутым «одиночеством». И когда через три дня он снова появился в дверях её кабинета — как привилегия, ибо никто больше не мог заходить к ней, с окровавленными костяшками и диким взглядом — она просто молча протянула ему чистый бинт, садясь перед ним в кресло, пока он сидел на кушетке с сигаретой в зубах — тоже привилегия, курить в госпитале было запрещено. Пальцы их встретились, и на этот раз ни один не отпрянул.