Половина

Илюша — его капелька мёда в этой ебучей бочке дёгтя, капелька, которая внешне один в один похожа на него самого. Благо, что только внешне. Ване, хоть и глубоко похуй на чужие мысли относительно его увлечения, тем не менее не хотелось бы, чтобы брат видел всё то искусное месиво, что остаётся от рыженьких блядей — он ранимый, беззлобный почти. Очередным подтверждением было неудачное похищение, которое для Ильи стало последним в этом городе, справиться с последствиями он не смог. Долго блевал, плакал... Паяло его хорошенько, и Ивану думалось, что капелька мёда покроется едкой плесенью от сырости, которую сам же Илья и разводит. Дети ни Ване, ни Илье ничего плохого не делали, разве что подкопить приличную сумму с них можно было, и произошедшее жёстко бьёт поддых обоим, однако у Ивана всегда было остро воспалено понимание ценности и скоротечности жизни, поэтому он думает, что хотя бы мамаша оказалась нужным клиентом. Их Диночка смотрит затравленно, испуганно, когда Илья приходит к ней глубокой ночью и снова рыдает у кровати. Вчера Ваня закрывал её в ванной, чтобы та снова не усвистала на рандеву к ёбаным сектантам, а сегодня Илюша с его лицом навзрыд просит прощения. Он жалкий, напуганный сам. Однажды прилетело и брату, когда невеста, уверенно напиздев тому про другую жизнь, про спокойствие и хороших, интеллигентных соратников, затащила его к Островскому. Он после умолял уйти из органов и закончить со всем этим, начать с чистого листа, ведь ещё не поздно, но Илье-то и не понять тяжесть предательства, а работа для его искупления весьма кстати, так что уговоры не помогают. Зато помогает поставить его на колени, напомнить, что никому он в общем-то нахуй не нужен со своими соплями, что люди в этом городе его не то, что в пизду отправят, а даже раком поставят, и пойдёт он по миру без любимого брата. Помогает, взяв Илюшу крепко за волосы, отхлестать по щекам, а после, утирая с его лица слёзы, целовать, извиняться горячим шёпотом. Ване нравится его воспитывать, нравится знать, что всё точно под контролем. Они делят месть, работу, женщину, только вот Ваня мечется между двумя, а Илья такой верный, что аж до скрежета зубов. Хочет Диночке предложение делать, говорит, что любит очень и её, и Ваню самого, что союз их будет где-то свыше запечатлён. Иван бьёт его снова. Эта истеричка нужна сугубо для прикрытия, работа — для помощи в подлоге улик и понимания, на каком уровне двигается следствие, а месть... Месть вечна под светом звезды. Вот это и есть то самое «свыше». Бога нет, а это всеобъемлющее благосклонное свечение есть. Бог не наставляет. Он только лишь заставляет страдать, сажает тебя в самую глубокую компостную яму, из тех, что у него есть, с ещё незабродившим говном, а потом смотрит, как ты, подобному маленькому жучку, болтыхаешь лапками, пытаясь выбраться. Можешь и не выбраться, как Антон, которого Ваня, конечно же, предупреждал. Маленький угонщик хуев, повёлся с этой рыжей питерской сучкой. На манеры клюнул, на отливающую на солнце сладко медь, на фигуру, а Ваня эту фигуру видит рогатой, в перекошенной маске свиньи, и даже не думает о том, что же ему делать. Поэтому, когда он видит их рядом — бледных, вымученных и, наконец, освобождённых друг от друга, то ни один мускул не вздрагивает на лице. Антона просили даже близко не появляться рядом, не маячить, иначе он будет наказан, но тупому закон не писан, а потому, становясь жертвой этого пышущего жаром локомотива, младший из Злобиных изображает лицо, точно на иконе, мученическое, и маска эта кратковременно пугает даже Ивана. В тот момент внутри что-то надламывается, но практически незаметно. Илью он не пускает попрощаться. Снова уговоры, снова сентиментальная нежность, отсос по-быстрому в ванной, чтобы в оконцовке получить в жбан и услышать твёрдое «нет». Они делят постель, но такие, как Ваня, любить уже не могут. Бесконечно слоняться от бабы к бабе, к мужику, к женщине, которая кричит, что любит, а после опять возвращаться с кривым лицом, оттирая кровь с рук, что даже по прошествии нескольких часов пасут гнильём. Боков чует этот душок, и тягаться с ним действительно тяжело. Однако, в сближении со столь опасным персонажем Ваня получает неподдельное удовольствие от процесса. Прикидывается дурачком неместным, улыбается и с каждым днём к Бокову подбирается всё теснее. Жена у него была, говорят. Тоже рыжая. У Ивана несостыковка: как такой сильный духом, красивый и опытный мужик мог повестись на эту дешёвую хуйню когда-то. Пропащий человек, и Ваня ему хочет помочь искренне. Показывает, что можно иначе. Боков, конечно, ни в коем случае не пидор, просто устал очень, не хватает ему того ощущения, когда Маруся ещё была рядом, и он ей был нужен, как воздух. Тряпочкой быть, которая, куда ветер дунет, туда и она, уже порядком настопиздело. Поэтому Женя подставляет в кабинете ляжку, когда Ваня, сидя рядом, отчего-то неотрывно смотрит Бокову в глаза и массирует чуть выше колена с внутренней стороны, ползёт дальше и чувствует — клюёт. — Слушай, Вань, убери руки, иначе я тебе въебу, — сипит Боков первое время, и прямо-таки видно, насколько же не может он смириться с ответами собственного тела, тем не менее, разводя колени пошире и глубоко шумно вздыхая. Ване нравится. Нравится, что на языке у него всё хлёстко, грубо, под контролем он держит всё следствие строго. Иван млеет, даёт слабину и, кажется, начинает понимать — почему брат просил попробовать по-новой. Первый раз Женя берёт его в том же самом кабинете. Где-то в коридоре орёт Райкина, выискивая «двух долбаёбов», а Боков, задрав чужое пальто, свитер и стянув вниз брюки вместе с бельём, методично толкается лишь наполовину, чтобы не создавать амплитуду, что заставит скрипеть под ваниным весом стол. На кулак он наматывает свитер, тянет Ивана к себе, второй же рукой утыкает Злобина в кипу каких-то бумаг, когда тот, не справившись с чувствами, всего единожды и едва различимо стонет. Внутри тесно, но не туго — брат постарался хорошо, и счастью его не было предела, потому как растягивать Ваню, подготавливать его к чему-то новому, для Ильи было сродни особого обряда посвящения. Возможность видеть его таким сосредоточенным, решительным, но в то же самое время разомлевшим, мыслями где-то уже под Боковым стонущим, создавала для Ильи невыносимую интригу. Ради какого же фрукта брат так выделывается? Становилось даже немного завидно. Боков о чужом удовольствии особенно не задумывается: процесс обрывается через несколько минут в кулак, он заправляется, застёгивается и смотрит на Ивана выжидающе, мол, хуль ты тут разлёгся — ноги в руки и погнали. Злобин вздыхает голодно, в ответ глядит и собирается в кучу сам. Дома брат ему додрачивает со всем вниманием, тихо приговаривая что-то успокаивающее на ухо. Он Ваню любит таким, какой есть. Сомнений в этом нет, а потому очень легко тот отпускает Илью к Дине вместо себя самого. Время ещё детское, доехать успеет. Обсудят заодно эти свои сектантские приколы. Илья потом просится на летучку к Бокову. Посмотреть на него хотя бы, а то всё на словах сухих, только в глазах Вани он видит странный блеск, всё веселье на этом балу беспросветной тоски только ему достаётся. Женя отнимает у Илюши самое дорогое, что осталось ещё в жизни — брата. Его внимание, жадные взгляды, и сердце ревностно скрипит, как петли на старой балконной двери от сквозняка, фамилия у которого звучная — Боков. Вот и выходит этот, сука, Боков боком. Раком. Раком нагибает его в гостинице Илья. Одной звезде только известно, с каким мотивом Иван так несусветно просто отпускает брата на эту стрелочку. — Чего ты? Храброй воды что ли хлебнул или обожрался чего? — тепло улыбается ему Женя в ответ на восторженный взгляд, — Как будто впервые вишь, ну, ей-богу, Вань. А Илья-то и в самом деле смотрит слишком красноречиво, подмечая, что у брата вкус отменный. Боков глядит с упрямостью барана своими пустыми глазами, курит в такую крепенькую-крепенькую затяжечку, брови тянет наверх удивлённо и смыкает губы в тонкую полоску, когда в очередной раз прикладывается к фильтру. Он сам, в отличии от близнецов, худой и одежду такую носит, будто бы хочет казаться больше, страшнее, а скулы-то всё и выдают. Натура осторожная, тонко чувствующая. Илья гладит его всего, меж тем чуть ли с ног до головы не облизывая, лишь бы показать, насколько тот нравится, и Боков тогда раскрывается с совсем новой даже для самого себя стороны — вяжуще хрипит, выстанывая, и Злобин бьётся в эйфорическом припадке почти. Хорошее слово-то, оно и кошке ведь приятно, а Женя по чужому теплу голодал так, что озверел совсем. Его раскладывают, растягивают на всю кровать, как холст, и подготавливают мучительно долго, во всей красе показывая, что в этом процессе можно ведь и искусство усмотреть, а не только спустить по-быстрому, оставляя партнёра, точно не в своей тарелке. Илья, уже после лёжа рядышком на постели, курит и мягко покусывает чужой кадык. Примечательно, но Иван совершенно верно трактует поступок брата, благодарит отменно, потому как Бокова не узнают даже в участке — слишком сияет, и ему, расслабленному, хоть и вечно уставшему, решения по делу приходят один за другим успешно. Ваня ему в том помогает, хочет соскочить и скинуть на кого-нибудь улики, но из раза в раз проёбывается, снова наступает в это говнище, а вылезти уже как-то не получается. И тогда наступает момент Хэ — Бокову пора сказать обо всём, как оно есть. Вколачиваясь, лихорадочно он клялся, что не кинет, когда садюгу посадят, что с собой в Москву заберёт, мол, ему там толковые следаки только к месту будут. Илья же чувствовал, что не станет Женя больше доверять от таких пассажей, а наоборот — ебало начистит обоим хорошенько, обязательно расскажет Райкиной, и попрут их из органов, вынуждая в свой список внести ещё и худосочных мужиков с точёными скулами и короткими волосами. Однако, не взирая на предчувствие брата, Иван затаскивает Бокова в их конспиративную квартиру в самой отдалённой точке города внезапно, в середине рабочей смены. Илья кричит удивлённо из кухни, мол, сейчас обед разогрею, раз ты так рано вернулся, а Женя охуевает, смотрит на Ваню, как на пёструю диковинку. — Охуеть, у него даже голос твой, — приглушённо делится впечатлениями Боков. На кухне наступает тишина, а затем громкий топот босых ног неумолимо приближает столкновение двух абсолютно разных звёзд. Илья глядит зашуганно, с явным разочарованием поджимает губы. — Интересно девки пляшут — по четыре в ряд... И как вы меня делили-то, родственнички? Вы чё мне тут мозги ебёте? Это, получается, я с вами двумя кувыркался, а вы и радые? — улыбается Женя слишком нервно, и Илья подходить не хочет, потому что риск получить по рылу возрастает с каждой минутой сильнее, — А ты, блять, тряпка, совсем охуел? Это нормально по-твоему? Ладно, хуй с ним, интрижка, но вот это чё за хуйня? — Боков мажет резким движением ладонью по щеке Ивана, огревая ту отнюдь не ласково, и Злобин морщится, взгляд опускает стыдливо, вынуждая Илью дёрнуться навстречу и получить от Жени болючий тычок в грудь, — Я с вас в чистом ахуе, ребята, — Илья всё равно лезет к Бокову обратно, хватает его лицо в ладони и поворачивает к себе. Просит успокоиться. Зовёт на чай. От сладкого чая с мёдом хорошо. Мажет слабенько, кулаками махать тянет уже не так сильно. Илюша с дозировкой не перебарщивает — добавляет опиума совсем чуть-чуть, чтобы расслабить только. Чаепитие потом перетекает на старый скрипучий диван в зале. Плавные касания, громкие вздохи. Боков тягучий, как кисель, валится на спинку и смеётся. — Заебись следак, что под сраку лет нихуя не понял. Я уже ничему в этой жизни не удивляюсь, — близнецы мрачно переглядываются. Иван придавливает Женю к дивану и тянется за поцелуем, и удаётся он жарким, со сбивчивым дыханием, Илья же в это время накрывает ширинку Бокова широкой ладонью. Гладит, мнёт ладно настолько, что в глазах звёзды мерцают. Надрачивают Бокову славно, с оттяжечкой, так, что он в кулак едва ли успевает толкаться, пока рычание его с губ ловит Ваня. А помнишь, Женя, говорил ты, мол, заберу тебя в Москву? Вот и забирай. Мы тебе на уши такой лапши навешаем, что разгребать придётся ещё ближайшие лет пять в бухом коматозе, думая о том, что ж за наваждение это было ёбнутое. Ваня расскажет, как баба его не дождалась, свинтила, шлюха рыжая, и как пришлось им всем за неё расплачиваться по счетам, а Илюша — как деток воровал, чтобы было, на что жить, это же ведь такая лёгкая, блять, система. Да вот только не рассчитал на совсем ляльку малую, переборщил с опиумом, и жалеет теперь, божится, что теперь ни-ни. Боков им верит, пробуя на языке новое теперь имя вперемешку с расслабляющим мёдом. Кивает важно, думая, что в Москве они хотя бы будут под постоянным надзором, там такие финты ушами провернуть будет ведь в разы сложнее — уже мегаполис, хуле. Только обухом по башке бьёт звон от табельного. Потом ещё один. Боков блюёт в толчке, чтобы хоть как-то прийти в себя, а то невозможно ж, блять. Вот и кончилась сказочка про любовь в Курортном. Пьяный, сука, бред. Приглаживая чёлку трясущейся — впервые за много лет — рукой и закуривая, Женя снимает трубку домашнего телефона и наскоро набирает дежурный номер, глубоко вздыхая. — В общем, Надя, слушай. Я тебе адрес надиктую, а ты приезжай одна, поговорить надо, опергруппу не бери. Дело закрывать будем.