Jealousy Tastes Bitter

Коридор гудел от голосов, как растревоженный улей — перемена. Кто-то толкался у автоматов с газировками и снэками, кто-то сидел прямо на полу, а кто-то листал книги и тетради перед грядущей контрольной. Иван же стоял у окна на втором этаже, не то наблюдая за тем, как ветки деревьев качаются на ветру, не то просто выжидая, когда наконец прозвенит звонок. Но взгляд его всё равно не задерживался на улице. В нескольких метрах от него, чуть дальше по коридору, заливался заразительным смехом Тилл. Настоящим, ярким хохотом, от которого у Ивана всегда немного кружилась голова. Только смеялся он сейчас не из-за Ивана. — Ты серьёзно это сказал? — выдохнул Тилл, хватаясь за локоть своего одноклассника: высокого парня с копной вечно взъерошенных каштановых волос и разрисованными маркером кроссовками. — Ага. И он мне поверил, прикинь, — тот усмехнулся в ответ. — Боже, ты кретин! — Тилл согнулся, буквально заливаясь хохотом, пока его пальцы сжимали чужой рукав. Слишком долго. Иван стиснул зубы. Он недолюбливал этого типа. Не было какой-то конкретной причины, просто… слишком обходительный. Слишком наглый. И, чёрт возьми, слишком близко к Тиллу. Он отвёл взгляд, но тут же вернул его обратно, словно приворожённый. Лёгкая небрежность отросших волос Тилла, выбивающихся из короткого хвостика, который он стал завязывать в последнее время, казалась до безумия притягательной. «Решил отрастить» — бросил он как-то мимоходом, пожав плечами. А Иван с тех пор не может перестать смотреть. Эти небрежные, мягкие волосы, собранные на затылке, и упрямые нижние пряди, которые вечно выскальзывали и щекотали шею… Это выглядело до нелепого красиво. До раздражения. До острого желания сгрести всё это в ладонь, притянуть ближе, уткнуться носом в этот затылок и никогда больше не отпускать. Губы у него влажные из-за частого облизывания языком. Глаза — прищурены. Словно нарочно дразнят. Иван сам не заметил, как сильно сжал лямку рюкзака, висевшего на одном плече, пока пальцы не начали ныть от напряжения. Он же твой парень, напомнил себе Иван. Какого чёрта он так хихикает и хватается за его руку? Но когда Тилл поворачивается и их взгляды на долю секунды — случайно или нет — пересекаются, он вдруг резко отворачивается, будто вовсе и не на своего парня посмотрел. И Ивану становится не просто обидно. Ему становится тесно. Словно весь коридор давит на грудь. Он бросает взгляд на экран телефона: 10:33. До звонка — жалкие две минуты. Толпа начинает редеть. Кто-то зевает, кто-то торопливо сворачивает тетради, вынимает из ушей наушники, шмыгает носом. Резиновые подошвы шаркают по плитке, скользя к кабинетам. Всё привычно до тошноты. Всё, кроме него. Иван не двигается, вжимаясь плечом в стену, наблюдая, как Тилл прощается с тем самым одноклассником — с лёгким, ленивым кивком, будто тот и не играет никакой роли. И, возможно, так оно и есть. Но для Ивана он почему-то слишком важен. Потому что всё, что касается Тилла, становится болезненно острым, режущим на части. Тилл оборачивается, идёт мимо, не замечая, как на него смотрят. Прядь снова падает на щёку, и он небрежно её заправляет за ухо. Слишком красиво. Слишком непринуждённо. Как будто не оставляет Ивана с этим безумным ощущением, будто его что-то вот-вот раздерёт изнутри. Он больше не даёт себе времени на «подумать». Просто вытягивает руку и слабо, но чётко хватает Тилла за запястье чуть ниже резинки толстовки, когда тот проходит мимо. Тилл вздрагивает от неожиданности и останавливается. Пальцы Ивана холодные. Настойчивые. — Иван?.. — Тилл слегка хмурится, вглядываясь в его лицо. — Ты чего? Но тот не отвечает. Он разворачивает Тилла и ведёт его в противоположную от нужной аудитории сторону. Шаг быстрый, но без рывка — будто они просто идут вместе. Только вот куда, для младшего остаётся загадкой. — Иван! — голос сзади становится чуть громче, и в нём отчётливо слышится растерянность. — Куда ты… — Тихо, — коротко бросает Иван, не оборачиваясь. И чем ближе они подходят к концу коридора, по обе стороны которого двери от туалетов, тем сильнее пульсирует в висках. От гнева. От желания. От ревности, которую никуда не получается деть. Тилл спотыкается на ходу, отдёргивая плечо: — Эй, ты можешь объяснить?.. Но Иван не отпускает. Его пальцы, стиснутые вокруг запястья Тилла, словно забывают, что держат живого человека, а не собственную неуверенность. Сжимает сильнее, чем нужно. — Ай! — Тилл дёргается. — Иван, ты делаешь мне больно. Это слово словно отрезвляет его. Он останавливается резко, как будто оттолкнулся от собственных мыслей. Рука тут же ослабляет хватку, пальцы разжимаются, повисая в воздухе, и он смотрит вниз — на краснеющую кожу на запястье Тилла. — Прости, — хрипло выдыхает он, и в этом слове звучит не столько извинение, сколько трещина. Срыв. Тилл трёт покрасневшее запястье и смотрит на него, нахмурившись. Не сердито, просто пытается понять. — Что происходит? Иван снова не отвечает. Только переводит взгляд на дверь в конце коридора. Слишком много накопилось. И слишком мало осталось терпения. Он снова берёт Тилла за руку — аккуратнее, бережно, словно боится спугнуть, и ведёт дальше. Тилл идёт за ним, всё ещё окидывая взглядом пустеющий коридор — с растерянной, нервной поспешностью, как будто ищет глазами кого-то, кто наконец скажет ему что вообще происходит. Или объяснит, чего ради они уходят в противоположную сторону от класса, когда до звонка осталась всего минута. — Иван, — зовёт он, понижая голос, — Блин, подожди, ты слышишь? Урок сейчас начнётся. Серьёзно, — продолжает Тилл, уже чуть громче. — Я вообще не понимаю, что происходит. Ты молчишь и тащишь меня чёрт знает куда. Ты меня хоть слышишь? Он спотыкается, когда Иван вдруг ускоряется, но не вырывает руку. Не сопротивляется. Только дыхание становится чуть чаще — от волнения, может быть, от предчувствия. Он знает Ивана слишком хорошо. Слышит, как тот дышит сквозь сжатые зубы. Видит, как лопатки напряжены под тканью рубашки. Видит — и всё равно не понимает. Иван толкает дверь, и хлопок о тусклый пластик отзывается приглушённым стоном, будто даже стены не хотят быть свидетелями происходящего. Резкий, бьющий в глаза свет туалета обжигает зрачки, гулкие капли из крана срываются, словно удары плети, а в затхлом воздухе клубится удушливый запах влаги и приторного клубничного мыла. Он тянет Тилла вперёд, к последней кабинке. Рывком распахивает дверь и вталкивает его внутрь — аккуратно, но с напором хищника, загоняющего добычу в ловушку. Замок щёлкает с лёгким дребезгом, отрезая все пути к бегству. Всё. Пространства — почти никакого, только высокая серая перегородка с одной стороны, холодная стена из плитки — с другой. Белая крышка унитаза и эта странная, почти вибрирующая тишина, которую нарушает их дыхание. Иван скидывает рюкзак с плеч и бросает его на опущенную крышку унитаза. Разворачивается к Тиллу, и тот едва успевает открыть рот — возможно, чтобы снова спросить, что за фигня вообще происходит, — как Иван резким движением срывает и с него рюкзак. Бросает его к своему, словно избавляясь от последних оков. И разворачивается, хватает Тилла за лицо, обхватывая ладонями, будто боясь, что тот ускользнёт, выкрикнет слово, способное разрушить всё, и целует. Не нежно, не грубо. Скорее жадно. Как будто копил этот поцелуй годами, задыхаясь от невысказанного, и больше не может ждать ни секунды. Тилл замирает. Буквально — не двигается. Только дышит шумно через нос, широко раскрыв глаза. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, повисают в воздухе — он не знает, куда их деть. Прижаться? Оттолкнуть? Закричать? Но Иван шепчет, обжигая губы: — Скажи, что он тебе не нравится. Скажи, что я всё придумал. Что это только в моей голове. И вновь припадает к губам. Горячо, требовательно, отчаянно. И будто молится о том, чтобы Тилл ответил. От поцелуя дрожит всё вокруг: воздух, плитка, само пространство между ними. Губы Ивана сухие, горячие, но не отталкивающие. Просто… слишком много, слишком внезапно. Тилл резко упирается ладонью в грудь Ивана, слегка отталкивая его, и тыльной стороной другой руки касается своих губ, нахмурившись: — Ты с ума сошёл? Иван дышит тяжело, не замечая оглушительной громкости собственного дыхания. Глаза горят безумным огнём — будто не слышат слов, только ищут: подтверждение, отрицание, хоть какой-то знак. — Просто скажи, — повторил он тише, — скажи, что он тебе не нравится. — Кто?.. — он прищурился, потом отстранился чуть сильнее — насколько позволяла кабинка. — Ты… про Хана? Молчание. Иван смотрит в упор. — Ты притащил меня сюда из-за Хана? — голос Тилла взлетает на октаву. — Серьёзно? — он провёл рукой по лицу, отвернулся на секунду, будто не знал, смеяться или злиться. — Ты думаешь, я с ним что? Флиртую? Я смеялся, Иван. Он рассказывал, как по-тупому отшил парня! Это просто было… — он сбивается, — …смешно! Взгляд напротив как нож в горло. В нём ничего не смешно, и Тилл закатывает глаза. — Господи. Это пиздец какой-то, — он упирается спиной в холодную дверь кабинки, сдерживая желание просто выйти отсюда и хлопнуть дверью. Слишком тесно. Слишком интимно для глупой сцены ревности, которой даже не должно было быть. — Ты хотя бы понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты притащил меня в сраный школьный туалет, молчал всю дорогу, схватил меня, как будто… как будто я дал причину так хватать меня, — он обрывает фразу. Губы поджимаются в тонкую линию, а голос чуть дрожит от напряжения. Иван чуть опускает голову. Его взгляд на секунду гаснет — как пламя, в которое подули. Плечи будто оседают. Он молчит, но в этом молчании уже нет злости — только что-то глухое, съедающее изнутри. — Извини, — выдыхает он почти шёпотом. — Я не умею… по чуть-чуть. Тилл хмурится. — Что? — Не умею не замечать. Не ревновать, — Иван поднимает глаза. Говорит неуверенно, но честно, будто вырывает слова из самой души. — Или всё, или ничего. Я не хотел быть таким, просто, когда ты улыбаешься кому-то другому… я чувствую, будто у меня под кожей что-то рвётся. Он поднимает руку и робко касается лица Тилла. Большим пальцем смахивает напряжённую складку между бровей. И следом — невесомый поцелуй в висок. — Я не должен был так делать, — шепчет он, прижимаясь губами к щеке. — Прости. Тилл лишь моргает медленно, будто пытаясь усвоить всё сразу. Губы приоткрыты, дыхание срывается на вдохах, а Иван уже касается его снова — осторожно и со всем трепетом. Целует в уголок губ, в скулу, в подбородок. Нежно, без спешки. Будто извиняется каждым прикосновением, хочет собрать обратно то, что сам же разворошил. Тилл дёргается: всё ещё злится. Пальцы Ивана на его коже мягкие и осторожные, кажутся неуместными в этой проклятой кабинке, в этой глупой сцене, которую он сам не понимает до конца. Он вдыхает чуть громче, ставит ладонь на грудь Ивана, не отталкивая, а просто удерживая. — Иван, — голос звучит тише, но явно с каким-то упрёком. — Нам правда надо идти. Сейчас уже… Его не слушают. Или, может, слушают — но не останавливаются. Ещё один поцелуй, на этот раз в щёку, и ладонь Ивана ложится на его затылок. Тилл делает вдох сквозь нос, закрывая глаза на секунду. — Чёрт, — выдыхает он. — Ты вечно всё усложняешь. Мы не можем… Это школа, Иван. Нас могут… — Три минуты, — просит Иван сдавленно. — Не больше. Именно в этот момент — шаги. Скрип двери в туалет глухой и слишком отчётливый в этой тишине. Тилл сразу замирает. Иван — тоже. Всё напряжение возвращается в его плечи за секунду, будто ток прошёлся по позвоночнику. Он не колеблется и за долю мгновения наклоняется, обхватывает Тилла под колени — тот тихо ахает, не ожидая, — и резко поднимает на руки. Тилл по инерции вцепляется руками в его плечи, ногами сжимает талию, прижимаясь ближе. — Тише, — шепчет Иван одними губами, прежде чем аккуратно прижимает Тилла спиной к холодной плитке стены, чтобы облегчить вес в руках. Не к двери, не к перегородке — слишком опасно, любой звук может их выдать. Иван держит его уверенно, одной рукой поддерживает под бедром, второй — осторожно накрывает губы Тилла ладонью. Снаружи слышны шаги. Кто-то смывает воду, после чего шаркает к умывальнику. Тилл, затаив дыхание, только крепче сжимает пальцы на затылке Ивана. Его глаза широко распахнуты, он дышит неровно — шумно и рвано, но старается не издать ни звука. Иван смотрит на него в упор, как будто даже не моргает, чуть склоняет голову и губами касается кожи под ухом. Не целует, нет. Просто задерживается там, щекоча тёплым дыханием чувствительное место. Тилл вздрагивает, плечи дёргаются, но он по-прежнему молчит. Затем — касание языком, почти невесомое, трепетное. Сначала там, где пульс бьётся птицей в тонкой коже, потом чуть ниже, к ключице. Иван не спешит, он знает, как его прикосновения обжигают, чувствует, как тяжелеет дыхание Тилла, как судорожно сжимаются ноги у него на талии. Чужие шаги где-то на фоне отдаляются к выходу. Скрип петель, хлопок двери — и тишина обрушилась на них вновь. Иван медленно отнял ладонь от губ Тилла. Кожа влажная, блестящая от слюны, и он замер, зачарованный, вглядываясь в полуоткрытые, затуманенные похотью глаза напротив. Потом, будто невзначай, разворачивает его лицо за подбородок, наклоняется и припадает губами к шее, в то самое место, которое уже обжёг дыханием. На этот раз — по-настоящему, с жаром. Целовал медленно, с нажимом, впечатывая Тилла в холодную кафельную стену. Тот не выдерживает, и с губ срывается стон. Тихий, сдавленный, но слишком живой. Слишком оглушительно громкий в этой могильной тишине. Иван почти машинально поднёс к губам Тилла два пальца — указательный и средний — и, не отводя взгляда, медленно, дразняще медленно, просунул их ему в рот, чувствуя, как Тилл чуть откидывает голову, встречая их. Иван тихо выдыхает, когда зубы Тилла скользят по фаланге. Кусается. Он же продолжает целовать — медленно, сосредоточенно. Ниже, там, где ключица выпирает под кожей. Там он задерживается, приоткрывает рот, втягивает кожу сильнее, покусывает её в ответ на покусывания Тилла. Засос получается тёмным, влажным, оставленным намеренно. Тилл судорожно втянул воздух. Из уголка его рта по подбородку потекла тонкая, предательская нить слюны, и он не успел сдержать тихое всхлипывание — то ли от дикого возбуждения, то ли от попытки прийти в себя, вернуться в реальность. Его язык неспешно начал выталкивать пальцы Ивана, влажные, горячие, пропитанные его слюной. И тот медленно, с неохотой, вынул пальцы из его рта, и на мгновение между ними потянулась тонкая, блестящая нить. Тилл заёрзал, словно не зная, куда себя деть, и прошептал срывающимся голосом, когда Иван наконец убрал пальцы: — Хватит… надо прекратить… чёрт, Иван… — слова едва слышны, произнесены словно сквозь остатки здравого смысла, не до конца заглушенные волной желания. Он отвернул голову, зажмурив глаза, но губы всё ещё пульсировали. Иван смотрел на него, тяжело дыша, и осторожно отпустил его, позволяя ногам коснуться пола. Не резко, будто зная — они его не выдержат. И точно. У Тилла они подкосились сразу, и он бы рухнул, если бы не руки Ивана, надёжно обхватившие его за талию. — Осторожно, — шепчет тот, и губы снова касаются губ Тилла — смазанно, лениво, как будто времени у них навалом. Как будто они не стоят в чёртовом туалете с тонкими стенками и щелями у ног. Поцелуй был коротким, но обжигающим. Иван потянулся к низу рубашки Тилла, вытянул её из-за пояса брюк и тут же запустил руки под ткань. Ладони горячие, широкие, двигались неспешно. Он гладил — сначала по бокам, потом выше, к рёбрам. Пальцы будто изучали, запоминали, будто касались впервые. Тилл вцепляется в его плечи — не столько от страсти, сколько чтобы не рухнуть снова. Пальцы дрожат, ногти впиваются в ткань. Он не смотрит — дыхание сбивается, глаза прикрыты. А Иван вдруг опускается на колени. Медленно, словно отдаёт этому жесту особый вес, словно подчёркивает, что именно сейчас между ними происходит. Он поднимает голову, встречаясь с глазами Тилла. И улыбается. Пальцы тянутся к ремню, потом к пуговице на брюках. Он расстёгивает их, не отводя взгляда, будто проверяя — разрешено ли. Но Тилл в какой-то миг будто приходит в себя. — Нет… ты… — и хватает Ивана за волосы. Не грубо, но резко. Пальцы глубоко зарываются в его тёмные пряди, и он тянет — от себя. Отчаянно, судорожно, не глядя вниз. Вся его фигура напряжена, и голос рвётся с усилием: — Не здесь. Не так… пожалуйста. Иван на несколько мгновений просто замирает под его рукой, позволяя Тиллу оттянуть его голову назад. Но спустя несколько секунд медленно поднимает руку, обхватывает запястье Тилла и отводит его ладонь от своих волос. — Говорю же, тише, — шепчет он, едва слышно, но уже совсем не умоляюще. Потом переключается на его брюки, спускает их вместе с бельём одним чётким, уверенным движением. Ткань оседает на ботинки, открывая его полностью — и Тилл резко втягивает воздух. Он пытается отступить, но упирается в чёртову стену. Иван медленно поднимает взгляд, всё ещё стоя на коленях, и на лице у него появляется та самая усмешка — ехидная, чуть издевающаяся. В уголке губ мелькает удовлетворение, будто он только что получил подтверждение давно ожидаемого. — Ты говоришь «надо прекратить», — шепчет он и обводит взглядом то, что перед ним, лениво, как бы между прочим. — А сам стоишь, такой… возбуждённый, — качает головой, чуть щёлкает языком, прищуривается. — Врал бы хоть убедительней, Тилл. Младшего пронзает жаркий румянец, краска заливает щёки, и он торопливо прячет лицо в ладони, словно пытаясь укрыться от этого всепоглощающего смущения. — В такой ситуации не возбудился бы только импотент… Иван усмехается, в его взгляде пляшут озорные искорки, а губы трогает лёгкая, самодовольная улыбка. — Отлично, — шепчет он, — Тогда не будем терять время. Он скользит взглядом вниз и обжигает кожу губами, медленно продвигаясь от живота к бедру, оставляя влажные дорожки, после чего несколько секунд просто трётся носом о внутреннюю сторону бедра, вдыхая любимый запах кожи. Его губы обвивают член мягко, но решительно, язык играет, исследуя и лаская, вызывая дрожь по всему телу. Тилл сжимает плечи Ивана, впивается пальцами в волосы, дыхание рвётся на прерывистые вздохи, а губы сжимаются, пытаясь подавить тихие стоны. Его глаза закрыты, но внутри целый шторм эмоций: стыд, вожделение, страх и восторг сплетаются в один клубок. Иван чувствует каждое движение, каждую ответную реакцию — и это лишь подливает масла в огонь. Он меняет темп, помогает себе рукой, добавляет лёгкое, дразнящее давление языком, заставляя Тилла дрожать от возбуждения. Он плавно меняет ритм, чувствуя, как тело Тилла напрягается в ответ на каждое движение. Пальцы одной руки скользят по бедру, медленно поднимаясь выше, чтобы почувствовать тепло и мягкость кожи. Неожиданно Тилл перехватывает ладонь Ивана, переплетая их пальцы так крепко, что костяшки белеют. Его взгляд, острый и напряжённый, встречается с взглядом Ивана, и в нём можно прочесть всю бездну его чувств. — Я хочу кончить, — шепчет он, голос дрожит. — Больше не могу… Иван чувствует напряжение в переплетённых пальцах Тилла. Его взгляд смягчается, но в нём по-прежнему пылает огонь желания и заботы, и он сжимает пальцы Тилла в ответ. Его движения становятся плавными и размеренными, взгляд задерживается на лице Тилла — губы слегка приоткрыты, дыхание частое и сбивчивое, а глаза закрыты, словно он полностью погружён в свои ощущения. Внезапно тот всхлипывает и торопливо прикрывает рот ладонью. Его тело содрогается, а вторая рука освобождается из ладони Ивана — он хватает его за плечо и настойчиво тянет от себя. Иван ощущает, как во рту растекается тёплая, слегка горькая жидкость. Он не отстраняется, наоборот, крепче обхватывает бёдра Тилла, сжимая их так, будто хочет оставить на них следы от своих пальцев. Тилл медленно отводит взгляд, когда Иван наконец отодвигается, сглатывая всё до последней капли. Он сползает по холодной стене, будто лишился сил стоять, и прижимает колени к груди, прячась в этой позе. Голова наклоняется вперёд, опираясь на согнутые ноги, а дыхание рвётся в неровном темпе. Иван осторожно проводит пальцами по взъерошенным волосам Тилла. Его ладонь бережно заправляет выбившуюся прядь за ухо, словно стараясь вернуть порядок и покой, который сам же и отобрал у него уже второй раз за день. — Всё хорошо? — шепчет он голосом, наполненным заботой и нежностью. Тилл не поднимает голову, пряча лицо в коленях, и в голосе звучит сплошная ирония: — Конечно… — произносит он с лёгкой усмешкой. — Сначала ты приревновал меня, утащил в туалет, а потом отсосал. Конечно, всё хорошо, — он слегка вздыхает, позволяя себе немного расслабиться, хотя напряжение всё ещё ощущается в каждом его вздохе. Иван снова ласково гладит Тилла по волосам, прижимаясь чуть ближе, и тихо говорит: — Ну, я же извинился. Когда Иван медленно помогает Тиллу подняться, поддерживая его за талию, чтобы тот не упал, Тилл всё ещё прижимается к стене, глаза немного влажные, но на губах играет слабая, тихая улыбка — такая, что не требует слов и кажется одновременно и уставшей, и тёплой. Иван аккуратно заправляет его рубашку в брюки, стараясь сделать всё спокойно и заботливо, как будто этим движением хочет вернуть привычный порядок после всего, что только что произошло. Тилл молча наблюдает за ним, не отрывая взгляда. В глазах — усталая благодарность, отблёскивающая тихой преданностью. Когда Иван заканчивает, то наклоняется и нежно целует Тилла в кончик носа. Тот в ответ смешно морщится, не ожидая такого ласкового жеста, и тихо хихикает. — Ну ты и козёл, — бормочет он с улыбкой, стараясь скрыть своё смущение. Иван улыбается в ответ, крепко обнимая Тилла. — Но даже так, ты меня любишь.