Последний разговор

Белая комната, казалось, усиливала тишину, нарушаемую лишь низким гулом тюремных механизмов и бешеным стуком собственного сердца Клавьера. Это было холодное, стерильное помещение, предназначенное для наблюдения, для свидетельства конца. И вот он стал свидетелем конца своего брата, сидя на металлическом стуле напротив человека, которым он когда-то восхищался, а теперь ненавидел. Кристоф сидел спокойно, наручники поблескивали под ярким флуоресцентным светом. Он казался почти... спокойным, что составляло разительный контраст с бушующими внутри Клавьера чувствами «Они сказали..., что ты хочешь меня видеть», - с трудом выговорил Клавьер, и его голос стал едва слышным шепотом в гулкой комнате. На губах Кристофа заиграла ледяная улыбка. «И вот ты здесь. Такая искренняя преданность. Спустя столько времени». Клавьер вздрогнул. «Не надо. Не начинай с этого». Кристоф захихикал, сухой, тревожный звук. «Начинать? Клавьер, мой дорогой брат, я собираюсь закончить. Довольно драматичный финал, не находите?» Клавьер отвернулся, его взгляд упал на путы, сковывающие руки Кристофа. В нем вспыхнул гнев, горячий и необработанный. «Это не спектакль, Кристоф. Это... это...», - пролепетал он, лишившись дара речи от огромности и абсурдности ситуации. На Кристофа снизошло странное спокойствие. «Помнишь старое пианино? То, что на чердаке?» Клавье вскинул голову, и по его лицу пробежало нечто, похожее на тепло. «Конечно. Клавиши из слоновой кости пожелтели от возраста. А дерево всегда было пыльным». «Мы играли дуэтом», - сказал Кристоф, и на его лице появилась тоскливая улыбка. «Ты всегда играл лучше меня, несмотря на мои годы. Но я держался молодцом. Какое-то время». На Клавьера нахлынул поток воспоминаний. Детские дни, наполненные музыкой, дружеское соперничество, связь, существовавшая между ними до того, как тьма пустила корни. Он увидел в Кристофе не монстра, которым тот стал, а брата, на которого когда-то равнялся. «Ты научил меня всему, что я знаю о музыке, - тихо произнес Клавье, его голос звучал нерешительно. «О структуре и чувствах. Ты всегда был таким... страстным». Улыбка Кристофа стала горько-сладкой. «А ты, мой дорогой Клавьер, всегда был более... уравновешенным. Тот, кто мог воплотить страсть в жизнь. Я всегда завидовал этому. Я был просто хорош в технике. Да и в структуре закона, полагаю, тоже». Наступила тишина, наполненная тяжестью невысказанных слов, разрушенного доверия и растраченного потенциала. Клавьер неловко пошевелился. «Почему ты это сделал, Кристоф? Почему все? Все это превратилось в жестокую игру. Речь больше не шла ни о справедливости, ни о правде. Это была просто... игра». Глаза Кристофа заострились, в них мелькнула прежняя безжалостность. «Правосудие - это игра, Клавье. Всегда была и всегда будет. Игра, в которую играют те, у кого на руках карты. Я просто... научился играть в нее лучше многих». «Но какой ценой?» Голос Клавьера повысился, тщательно сдерживаемые эмоции грозили сорваться. «Ты разрушил свою жизнь и... и жизни многих людей. Я был одним из них. И те, кто верил в тебя. Как ты мог бросить все?» Кристоф откинулся назад, его взгляд был прикован к Клавьеру. «Все? Ты действительно так считаешь, Клавьер? У меня никогда не было «всего». У меня был контроль. Власть. И я потерял ее. И теперь мое время вышло». Его слова эхом отдавались в сознании Клавьера, холодные и пустые, как и комната, в которой они находились. Обида, долгое время подавляемая, всплыла на поверхность, угрожая поглотить его. «Я... я не понимаю тебя, Кристоф. И никогда не понимал», - голос Клавьера надломился. «Я не понимаю, как ты можешь быть таким черствым, таким... пустым». На этот раз Кристоф искренне улыбнулся, хотя и с глубокой грустью. «Возможно, тебе лучше не понимать. Пустота может быть пугающей вещью. Я пытался заполнить ее всем, что мог найти. Властью, славой, ложью...» Он вздохнул, в его голосе слышалась усталость. «Но в конце концов... все это оказалось бессмысленным. Все. Как плохо поставленная нота в симфонии. Не в такт. Диссонанс».Клавье смотрел на него, в его взгляде смешались боль, гнев, растерянность и капелька горя. «Есть ли... есть ли что-то, о чем ты сожалеешь?» Кристоф сделал паузу, его взгляд метнулся к одностороннему зеркалу. «Сожаление... сожаление - это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. Это бесполезный инструмент. Он не сыграет мелодию, чтобы изменить этот конец. Но... возможно... возможно, я сожалею о том, что не был лучшим братом. Я никогда и не пытался». Клавьер опустил глаза, пытаясь справиться со сложными эмоциями и не зная, возможно ли вообще прощение. «Я... я не знаю, что сказать. Я не знаю, как...» Внезапный гул пронзил воздух, сигнализируя об окончании. Глаза Кристофа встретились с глазами Клавьера. «Время», - подтвердил Кристоф, слегка кивнув. Клавьер отвернулся, его руки сжались в кулаки, не в силах наблюдать за финальным актом. Стражники подошли к Кристофу, их лица были бесстрастны. Когда они уводили его, Кристоф в последний раз обернулся к Клавье. «Не позволяй музыке остановиться, Клавье, - прошептал он едва слышно. «Продолжай в том же духе. Даже если будет больно». Кристоф ушел, оставив Клавьера одного в стерильно белой комнате, где в воздухе витало эхо слов брата и призрачная мелодия потери и сожаления. «Подождите!» отчаянно крикнул Клавье, бросившись вперед, и его стул заскрежетал по полу. «Остановитесь! Я хочу ещё кое что сказать» Начальник Томпсон повернулся, нахмурив брови в знак порицания. Охранники 1 и 2 остановились, усадив Кристофа на стул у двери. «Мистер Гэвин, вы знаете правила», - твердо заявил Томпсон. «Сейчас не время. Приказ о казни в силе». «Но я...» Клавьер заикался, отчаянно пытаясь подобрать слова, которые вдруг показались ему такими важными. «Я... я должен ему кое-что сказать». Он судорожно ломал голову в поисках того, что хотел сказать, но момент ускользал. Ему просто нужно было больше времени. Он посмотрел на Кристофа, который, казалось, был странно спокоен, когда смотрел на него. Он глубоко вздохнул, пытаясь обрести хоть какое-то спокойствие. «Кристоф, о пианино... о том, как мы были детьми...» Его глаза забегали по сторонам, как будто ответы были на стенах. «Я помню... дуэты, да, но в основном то, как сильно я на тебя равнялся. I... Я хотел быть таким же, как ты, пока...» Он замолчал, не в силах высказать то уродство, которое появилось позже. «Я... я просто хотел, чтобы ты знал это, наверное». Глаза Кристофа смягчились, в них мелькнуло нечто, похожее на благодарность, после чего выражение его лица вновь стало стоически спокойным.Сигнал прозвучал снова, на этот раз громче. Лицо Томпсона ожесточилось. «Достаточно, мистер Гэвин. Время пришло». Клавьер беспомощно наблюдал, как Кристофа уводят. Когда дверь захлопнулась, звук был похож на хлопанье крышки рояля, навсегда заглушив музыку и возможность. Он остался ни с чем, кроме отголоска искры, мерцания понимания среди руин их общего прошлого и тяжести невысказанных слов.