Злой человек

      Промозглый поздний вечер. Очередные съёмки, очередной готический зал и внеочередной скандал. Снова Марат и его крайне «интеллектуальные», заранее прописанные сценаристами, шутки про любовные отношения с Левиным. Всё, до мельчайших подробностей, было прописано. Кто в какой одежде, кто какие реплики заучивает и кто в какой момент вступает. Минимум импровизации и живости, максимум шоу и скандальности.       И вот очередной этап прогрева телезрителей. Их снова ставят рядом, они вновь оба в чёрном, и оценки, как же без них, вновь сходятся.       Пара реплик Башарова, и Ангелина вскипает не на шутку. Переход на личности, попытки влезть в личную жизнь, ворошение прошлого и ради чего? Ради рейтингов и денег. Они решали всё и даже то, кто одержит победу в финале шоу. Продюсерам уже давненько плевать на экстрасенсорику, на способности каждого отдельно взятого медиума, на честность и объективность. Им не плевать только на набитость собственного кармана деньгами. Как, в принципе, и многим участникам этого балагана, как его последнее время называла питерская ведьма.       Слово за слово, и Изосимова, покрывая всех и каждого благим русским матом, влепляя Башарову звонкую пощёчину, от которой у него ещё пару дней будет болеть челюсть, выходит из зала. Все присутствующие в зале молча решили, что «бабонька» подлить масла в огонь решила да фанатам праздник устроить.       Но нет.       Ангелина почти бежит к гримёрке. Вещи практически не разобраны, поэтому собрать их большого труда и времени не занимает. Пара минут, и колдовка уже накидывает пальто на плечи. Хочется поскорее оказаться дома. С ней. Вдали от этих…       Такси подъезжает на удивление быстро, колдовка даже не успевает замёрзнуть от холодного октябрьского ветра. Гнев до сих пор волнами пульсирует в висках, зубы сжимаются, а руки смыкаются: правая — на ручке двери, левая — на коленке. Глубокое дыхание через нос не помогает контролировать бурю внутри. Сердце бешено стучит, отзываясь шумом в ушах.       Водитель едет нарочито медленно, собирая каждый светофор. Это нервирует ещё больше, но и даёт время. Появляться перед Верой в таком состоянии совершенно непозволительно.       Вера... Верочка… Отдушина колдовки, любовь и забота которой поражают и восхищают с каждым днём всё больше. За полгода их отношений Сотникова видела гнев Ангелины лишь в записи. В выпусках шоу или в коротких вырезках её старых прямых эфиров. Но никогда колдовка не позволяла себе срываться на Веру. Да, у них были мелкие ссоры и недопонимания, но обе понимали: они не враги друг другу, а любимые и дорогие люди, что должны быть за них, а не против. Из-за этого всё достаточно быстро сходило на нет, не доходя и близко к точкам кипения с обеих сторон.       Сейчас же, почти подъезжая к дому, «бабонька» чувствовала, что гнев впервые её не отпускает так долго. Казалось бы, прошёл почти час, но слова Башарова били прямо в сердце и затуманивали разум агрессией.       Выходя из машины такси, Ангелина смотрит в окошко на двенадцатом этаже. Приглушённый свет горит в зале.       — Ждёт, люба моя… — шёпотом, а на губах улыбка мелькает.       Вера всегда старалась дожидаться колдовку с испытаний и съёмок. Сама же приняла достаточно неожиданное для всех решение — отказ от съёмок в новом сезоне. Главной причиной была названа большая загруженность в театре, что по сути своей враньём и не было, но всё же основной и самой важной причиной отказа стала любовь. Любовь, что скрывать не получается, да и не хочется.       Разговор тогда был долгий, но плодотворный. Ангелина почти всё время молчала, вслушиваясь в аргументы возлюбленной — о необъективности судейства, о скрытии отношений, о продюсерских уловках. Но самым важным стало признание: «Я хочу любить и быть любимой, не оправдываясь и не увиливая». Это стало точкой в обсуждении.       Ангелина металась. Хотелось как можно быстрее оказаться дома, в объятиях Вериных, но и не хотелось выливать на неё грязь собственных эмоций. Опустившись на лавочку у подъезда, руками в волосы зарылась, локтями на колени опираясь. Успокоение найти так и не удавалось.       Холод и тишина вечера понемногу восстанавливали внутреннее равновесие колдовки. В голове уже реже проскакивали слова Башарова, его мерзкая ухмылочка и собственные слова и действия. Становилось тошно. От самой себя, в первую очередь. За несдержанность, за излишнюю агрессию, за злость, за причинённую человеку боль, за сорванные съёмки, за себя…       Как только мысли в голове раскладываются по совершенно неверным полочкам, Изосимова поднимает голову к небу и впервые за два часа вдыхает полной грудью. Холодно было уже не снаружи, а внутри. Хотелось вырвать собственное сердце, чтобы только не чувствовать жгучее чувство разочарования в себе, не чувствовать злость, что перекинулась на собственную персону, не чувствовать страха… Страха навредить ей. Глаза вновь находят оконце на двенадцатом этаже. Свет теперь горит и на кухне. А телефон вибрирует, уведомляя о новом сообщении.       Душа моя:       Если я усну до твоего приезда, то ужин в микроволновке)       Через полминуты приходит ещё одно сообщение.       Душа моя:       Кстати, я купила упаковку чая с мелиссой и мятой. Не пакетированный, от бабушек с рынка, как ты любишь. Стоит на полочке с чаем.       Становится тепло, но не настолько, чтобы перекрыть холод и боль собственных эмоций. Но всё же желание оказаться рядом с ней перевешивает, и колдовка вновь ощущает холод морозной ночи, а холод души греют мысли о Вере.       Подъездная дверь, лестничный пролёт, кнопка вызова, кабина лифта, экранчик, железный голос оповещает: «Двенадцатый этаж».       Ключи почти падают на пол, сумка перевешивает налево, но дверь распахивается перед колдовкой изнутри. Вера почти ошарашено смотрит на Ангелину, что должна была вернуться не раньше, чем через час-полтора, но улыбается да так ярко и тепло, счастливо, что и «бабонька» забывает обо всём, предшествующем её столь раннее возвращение.       — Привет, родная… — забирая из рук сумку и целуя в щёку свою ведьму. — Да ты ледяная вся! — «Редикюльчик» быстро оказывается на пуфе, а ладонь актрисы на красных щеках Изосимовой.       Колдовка, не в силах объяснять сейчас что-то, обнимает возлюбленную, утыкаясь лбом в плечо той, руки ледяные на талию укладывая. Вера вздрагивает от холода, что даже через плотную вязку свитера чувствуется, но отпрянуть не может. Она Ангелину в таком состоянии всего пару раз наблюдала, и каждый из них та, как кошка, ластилась, молчала и из объятий цепких не выпускала, успокаиваясь и восстанавливаясь. В первый раз Вера такого порыва, не свойственного для любимой, испугалась, предполагая, что случилось что-то столь ужасное и необратимое, что колдовка даже говорить об этом не может, лишь обнимала и всё. Но сейчас страха почти не было. Беспокойство и тревога — да, а страх был где-то далеко, подавляемый самой Сотниковой.       Объятия затягивались.              — Родная, давай я тебя чай заварю, ванну наберу… Тебе согреться надо. — Слегка отпрянув, также руки на щеках удерживая и в глаза бездонные заглядывая.       У Ангелины ни слов, ни сил нет, чтобы ответить. Лишь головой из стороны в сторону тяжело крутит да глаза прикрывает.       Вера на это лишь вздыхает, снимая пальто с колдовки. Ангелина сама ботинки с ног стягивает да за протянутую руку хватается, в темноту квартиры продвигаясь.       В спальне тепло, пахнет персиком и ладаном. Огоньки свечей играют в темноте, создавая причудливые тени.       Опускаясь с ведьмой на край кровати, Сотникова к себе её прижимает, да завитки волос сквозь пальцы пропускает. Ангелина жмётся сильнее, стараясь вновь разбушевавшееся сердце успокоить, да разум усыпить. Хочется только тело мягкое под руками чувствовать, да дыхание в шею ровное. Но не выходит.       Слёзы вырываются сами собой. Бесшумно, но быстро. Тонкие струйки быстро теряются в волосах рыжих да шерсти свитера. Лишь всхлипы тихие и плечи подрагивающие выдают истерику тихую.       Колдовка из объятий тёплых вырваться мягко пытается. Отпускать не хочет, но нужно. Для её же блага.       Опускается коленями на мягкий ковёр, голову на чужие склоняя. Язык не слушается, голос тихий и хриплый от слёз. Руками своими Верины берёт да к бёдрам той прикладывает, своими накрывая, дабы та поднять её более не пыталась, и шепчет признание душу раздирающее:       — Вер… Я плохой человек, злой человек. — Глаза исподлобья глядят, капля за каплей слёзы льются, дыхание рваное.       — Злой человек, но ты мой человек… — Мягко освобождая свои ладони, вновь к щекам их прижимая, солёные дорожки стирая и в глаза заглядывая.       Пара молчаливых мгновений и мягкий поцелуй с привкусом страха, отчаяния и слёз…