Звёздный абсурд

*Примечание: под словом 'спайс' имеется ввиду психоактивное вещество из канона Star Wars Йода стоял, опершись об облупленный угол дома, похожего на спящего дохлого дракона. В руках у него был косяк — длинный, кривой, будто скрученный из школьного сочинения. Дым шёл густой, как со сгоревшей кастрюли, и пах чем-то между гниющим луком и космической ванилью. Он затянулся — так, что уши слегка завибрировали. — Мммм... вперёд-вспять время пошло, — пробормотал он. — Или я просто на лестнице стою... И тут — из ниоткуда, из дыма, из тупой иронии вселенной — вышел ОН. В капюшоне, с прищуром, с пластиковой трубочкой в зубах. Палпатин. — Йода, — прошипел он, вытаскивая из рукава пачку «Сигарилл из Ужаса». — Ты тоже решил расслабить свои... зелёные извилины? Йода вяло повернулся. — Палпи. Ты ли это, иллюзия дыма? В прошлый раз — ты был холодильником. — А в прошлый раз ты был кактусом и спорил со своей тенью, — усмехнулся Палпатин, прислоняясь рядом к стене. — И что, опять спайс? На пенсию пора, дед. — Спокойствие моё... в опасности, — выдохнул Йода. — Слишком много... тревожных совещаний. Сенат зудит. — Сенат... — Палпатин прикурил свой косяк от искры, вылетевшей из мусорного бака. — Я этот Сенат и есть, если ты вдруг забыл. — А я... твоё воображение. Ха! — Йода икнул. Они помолчали. Дым висел над ними, как депрессия над студентом сессии. Потом Палпатин вдруг посмотрел в сторону и сказал: — Вон там, видишь? Это моя бывшая. Я ей теперь снусь, но в образе тостера. — У всех… свои формы страдания, — философски кивнул Йода, выдыхая кольцо в виде младенца, играющего на лютне. — А ведь раньше мы с тобой спорили про судьбу Галактики... — сказал Палпатин. — А теперь... спорим, чья затяжка толще, — кивнул Йода и внезапно затянулся так, что пространство вокруг них слегка треснуло. — Чёрт, Йода… ты только что сломал время. — Починится. Надо просто перевернуть, как поднос с сыром. Вдруг мимо них прошёл мужчина в костюме штурмовика, вёз тележку с бананами и пел "Let it go" на языкe хаттов. Йода и Палпатин синхронно кивнули. Всё в порядке. Палпатин лениво жевал угол своего капюшона. Косяк догорал у него в пальцах, оставляя тонкую чёрную спираль в воздухе. Йода снова глубоко затянулся и замирающе выдохнул в канализационный люк. Палпатин глянул на него со смесью ехидства и удивлённой тревоги. — Слушай... — он чуть наклонился, голос сделался тише. — А чего ты, великий мудрец, не медитируешь? Где твой дзен, баланс, все дела? Йода не сразу ответил. Он сделал ещё одну затяжку, потом медленно повернул голову, как робот с зависшей прошивкой. — Медитация, — сказал он, — требует ресурса. Внутреннего. — Хмм? — Чтобы смотреть внутрь — нужно, чтобы внутри хоть что-то было. А если там — пусто, звонко и пахнет тоской... — Йода развёл руками. — Тогда это не медитация. Это — сидение с закрытыми глазами, в тишине, рядом с провалом. Палпатин моргнул. — Хмм. Тонко. Йода кивнул. — А спайс... — он похлопал по карману, из которого вывалился криво свёрнутый косяк с надписью "Эхо Утра". — Это другое. Спайс не требует внутреннего. Он сам приходит и говорит: «Вот, смотри, фильм в голове начался. Не надо ты мне, ни твои чувства, ни твоя воля. Просто держи и плыви». — А-а-а, так ты на автопилоте, — понимающе кивнул Палпатин. — Я — пассажир в поезде абсурда, — ответил Йода. — Билета нет, но я в вагоне. — Хочешь — я тебя вытащу, — предложил Палпатин, неожиданно серьёзно. — Мы можем вернуться. Ты, я, тёмная сторона, налоговая. Йода посмотрел на него снизу вверх. Взгляд был тяжёлым, как мокрое полотенце на душе. — Я не в яме, Палпатин. Я — яма. Они помолчали. Где-то вдалеке загремела музыка — какой-то безумец включил хардтехно из мусорного бака. С потолка свисал голубь в противогазе. Йода снова затянулся. — Баланса нет. Равновесия нет. Есть только... дым. Палпатин вздохнул и опёрся лбом о стену. — Знаешь что, Йода? — Что? — Подай мне ещё одну затяжку. И плед, если найдёшь. Йода сидел, покусывая косяк, будто это был противный карандаш из Академии Джедаев. В голове гудело, в глазах сверкали спирали, в душе... ну, пустота с интерьером в стиле «примитивная тоска». И тут Палпатин, с загадочной ухмылкой, как будто только что съел чью-то надежду, достал из-под плаща блестящую табличку. Аккуратно поставил её перед Йодой, присыпал пеплом и сделал театральный жест: — Вот, — сказал он. — Ответ. На табличке, крупными яркими буквами, было выведено: «Радуйся жизни, зачем грустить?» Йода уставился. Немного подвинул табличку палкой. Дым вокруг неё стал вибрировать. — Мммм… не так всё просто, — пробормотал он. И тут — спайс заговорил. Не сила, не интуиция, не мудрость. А именно спайс. Голосом, похожим на микс советника по налогам и космической чайки: > «Йода… Йодыч… чеши по поверхности. Пощупай реальность, вдруг она - картонная.» Йода щурится. Щупает. И вдруг его коготок цепляет что-то на краю таблички. Он чуть поддевает... Сдёргивает верхний слой. Под глянцевой, улыбающейся фразой скрывается настоящий, кривоватый, написанный явно в раздражении текст: > «Игнорируй внутреннюю боль, хоть она и не даёт временами жить. Притворяйся, что всё хорошо.» Йода замирает. В руке — пепел. В сердце — тык. Он поворачивается к Палпатину, который уже достаёт ещё одну табличку, но та вдруг с хрустом сама загорается, как будто стыдится быть прочитанной. — Ты… — тихо говорит Йода. — Ты мне это подсунул? Палпатин широко разводит руками. — А кто ж ещё, Йодик? Мир сам себя не обманывает. Ему помогают. Со вкусом, с лампочками, с наклейками "улыбайся". Йода прикрывает глаза. — И значит... всё это — фальшь? — Нет, нет, — Палпатин втягивает дым. — Это просто… улучшенная ложь. С мёдом. Никому не хочется читать: "Твоя боль останется с тобой до конца, и ты научишься с ней завтракать". Проще — "Улыбайся и пей витамины". Йода медленно, аккуратно сложил табличку вчетверо и сунул её в мусорный бак. — Хватит с меня табличек. Дай мне лучше... тишину и три орешка спайса. Йода сидел, глядя в пустую банку из-под "Галактического молочного коктейля с вкраплениями синтетической ванили и пепла". Банка издавала гул, как будто в ней застрял маленький философ. Он медленно покачивался, косяк уже догорел, но внутри пылал вопрос. Он долго его крутил в уме, как тёплую картошку, и наконец бросил его в пространство, будто кость в пасть вечности: — Скажи, Палпатин... — голос Йоды был тих, как шаг сломанного дроида на ковре. — Какого бы тебе стало, если бы вдруг узнал… что ты имеешь пожизненную зависимость? Палпатин поднял бровь. — Какую ещё зависимость? Йода вгляделся в него. Пауза повисла между ними, как бельё на линии без гравитации. — Зависимость не от вещества. Не от одобрения. А от получения того, что другим просто дают. — Например? — Например... Человеческое участие. Многим дают это по расписанию — с завтраком, с поцелуем, с рождением. А тебе — нет. Тебе говорят: «Заслужи. Докажи. Стань сильным. Засветись или наконец заболей. Сначала порядок — потом обед». Палпатин молчал. Даже его тёмный плащ перестал колыхаться. Йода продолжал: — И ты растёшь. Ты умнеешь, хитреешь. Но внутри — дыра. Ты не знаешь, как это: просто быть нужным. Без роли. Без пользы. Без причины. — Тебе не дают... — Йода сделал рукой движение, будто ловит невидимую вещь. — А ты начинаешь верить, что не имеешь права. И всю жизнь... бегаешь за этим. Хоть оно — элементарное. Нормальное. Он посмотрел в пустоту. — Вот это... зависимость. Глубже спайса. Она не даёт тебе умереть, но и жить не даёт. Палпатин сидел, сжав ладони в замок. — Ты сейчас говоришь как дроид-терапевт из подпольного храма на уровне D-13. Йода усмехнулся. — Я там и был. Он дал мне чай. Потом сломался. От грусти. Палпатин чуть кивнул. Помолчал. — И если я узнаю, что у меня — такая зависимость? — тихо сказал он. — То... я, видимо, перестану думать, что я свободен. Йода: — А потом поймёшь, что ты никогда и не был. Только и делал, что гонялся за все новой дозой. Снова тишина. Вдалеке пролетел мусорный дроид, орущий песню "All you need is lunch". Над ними замигал провод, издавая звук как старый будильник, расстроенный собственным существованием. Палпатин достал последний косяк. Протянул Йоде. — Делим? — Делим. Палпатин потёр лоб с таким видом, будто Йода только что попытался научить его шить крестиком на тёмной стороне силы. — Йод... Слушай. Зачем ты мне всё это рассказываешь? У меня, между прочим, дел полно. Галактика не развалит себя сама. Да и у тебя... ты не на Джакку, в мусоре не роешься, еда у тебя есть, крыша над головой. Что ты жалуешься? Йода сделал медленный затяг, в глазах у него отражался мутный свет ближайшего фонаря и какие-то крошки смысла. Он подошёл ближе. Демонстративно выдохнул густой, тяжёлый дым прямо в морщины Палпатина — так точно, что тот даже прищурился, будто Йода только что бросил в него дымовую гранату вежливого протеста. Йода медленно опёрся на палку. — Знаешь, мой старый друг... — сказал он, голосом, натянутым, как струна на поломанном ситаре. — То, что я не голодаю... и крыша надо мной есть — ещё не значит, что внутри у меня, в душе, порядок. Он замолчал, будто оставил паузу, чтобы в неё мог упасть смысл. А потом добавил, глядя куда-то сквозь Палпатина: — "Иногда тюрьма уютна, если вместо решёток — привычка терпеть." Палпатин впервые за долгое время не знал, что сказать. Он только посмотрел на Йоду — не как на врага, не как на союзника, а как на чудака, который почему-то вдруг показал кусок правды, от которой нельзя спрятаться даже в Императорском дворце. Йода затянулся снова. И вдруг с потолка на йоду сбросил подарочек голубь в противогазе, но йода силой мыслей бросил отходы голубя в проезжающий мимо спидер от чего тот загорелся и врезался в штурмовика с бананами. Оба старика махнули рукой, а йода продолжил. — Я ведь не жалуюсь, — продолжил он уже тише. — Я просто... говорю. Потому что если молчать вечно — потом говорить учиться заново приходится. А это... больно. Палпатин кивнул, неуверенно. — Ладно... пыхнем? Йода протянул косяк. — Пыхнем. Йода сделал ещё один затяг, выдохнул в сторону неба, будто пытался закурить звезду. Потом резко повернулся к Палпатину с тонкой, почти театральной усмешкой: — Ну да, мой друг… ты, конечно, прав, — сказал он с едкой иронией. — Чтобы чувствовать боль, оказывается, нужна лицензия. Специальная. Прямо вот — с печатью, с голографическим штампом страдания, выданным на Джакку или в другом сертифицированном аду. Он прищурился, слегка наклонив голову: — А у меня... крыша над головой есть. Каша в миске — тоже. Значит, всё. Конец. Боль моя — недействительна. Выдумал её я. Фантазия у меня, видимо, богатая. Пришёл тут, старик, с палкой и косяком, потроллить тебя, Императора галактики. Шутки ради, видимо. Ха. Палпатин молча наблюдал, как Йода снова сел, опёршись на стену, где кто-то мелом нарисовал схематичную галактику и приписал снизу: «Здесь был Хрюк». Йода вздохнул, уже без иронии: — Странная штука... боль, что не видна. Её ведь не покажешь — как синяк или ампутированный дроид. Она не течёт кровью, не пищит. И если ты не кричишь, не падаешь на колени — думают: а, значит, всё нормально. Он взглянул на руки. — Но она живёт. Прямо под кожей. Между мыслями. Просыпается раньше тебя, ложится позже. Она не орёт — она шепчет. И этот шёпот можно заглушить чем угодно — делами, властью, спайсом, даже молчанием. Но он всё равно остаётся. Палпатин не перебивал. Лицо его стало каменным, но не от безразличия — скорее, от напряжения, как будто внутри что-то откликнулось и пыталось не вырваться наружу. Он посмотрел на Палпатина прямо, без нажима, просто — как на человека, не на титул. — И может, когда-нибудь ты тоже заговоришь. Не как Император. А как тот, кто жив. Ещё жив. Палпатин опустил взгляд. Рядом шёл дроид-продавец с надписью «Психотерапия в тюбике. Промо-акция: купи один — получи второго дроида в подарок». Йода усмехнулся. — Хочешь, я куплю нам по дроиду? Они всё равно ломаются после второго вопроса. Палпатин, чуть помолчав, скривился, будто Йода только что дотронулся до его души грязными лапами: — Слушай… тебе просто нефиг делать, Йода. Займись чем-нибудь. Построй что-нибудь. Подучись. Или хотя бы отдохни от своего голографического планшета, который ты, к слову, не отпускаешь уже третий век. Устал ты от себя самого, вот и ноешь. Йода не сразу ответил. Он медленно повернулся, будто прислушивался не к словам, а к их эху. Дым от спайса вился вокруг него, как ленивая мысль. Он прищурился потому что дым уже начал есть глаза, и сказал спокойно, почти мягко: — Отдохнуть… от чего именно, ты хочешь, чтобы я отдохнул? Палпатин пожал плечами. Йода кивнул, будто ожидал этого, и продолжил: — От мыслей своих, может? От памяти? От несбывшихся слов, что не сказал вовремя? От бремени жить? Или от чувств, которые не отпускают, хотя я просил, умолял их уйти? Он выдохнул медленно. — Не в планшете дело, мой старый друг. И не в скуке. А в том, что когда ты останавливаешься — хотя бы на минуту — всё, от чего бежал, догоняет тебя. Садится рядом. Молчит. И ты начинаешь понимать, что не всё можно построить, перечитать или перепридумать. Йода ткнул пальцем в воздух, в сторону небоскрёбов: — Вон те башни — их построили, чтобы быть выше, чем страх. Но страх остался. Просто на верхнем этаже теперь живёт. Он усмехнулся. — А отдыхать… Я пытался. Но, видимо, не от того отдыхал. Он замолчал. Йода, не глядя на него, протянул косяк: — Не от жизни прячемся… а от того, что в ней не случилось. Палпатин взял. — Твою мать, Йода… ты когда стал таким глубоким? Йода хмыкнул: — Когда понял, что глубины — это не там, где вода. А там, где боль не уходит. Ночной уровень Корусанта светился неоном и дымился спайсовыми испарениями. Где то вдалеке слышно как двое безумцев с световыми мечами шумят в кафе. Йода сидел у облезлого угла, Палпатин рядом, с косяком в пальцах и с следом на плечах. И тут — как вынырнув из смога — прямо перед ними, как будто материализовался из самой злобы, появился он. Дарт Вейдер. Но… не совсем прежний. Благодаря самой безумной иронии жизни от его шлема вилась трубка, идущая в массивный баллон с надписью «Газовый Спайс — Мятный Ужас XL». Баллон постукивал о плитку, когда он шёл. При каждом вдохе из шлема доносилось не только знакомое механическое «хууух-пшш», но и лёгкое: «бульк». Палпатин фыркнул: — Ну ты теперь у нас не Дарт Вейдер, а Дарт Вейпер. Осталось тебе только голографическую бороду завести и тикток со спиннером. Вейдер молча присел рядом. Звук его дыхания был теперь больше похож на то, как кот пытается втянуть в себя аквариум. — Я подслушал, — сказал он, тяжело. — Ваш разговор. Он повернулся к Йоде: — И знаешь что, магистр... ты пытаешься выдать себя за раненого, больного старичка. Жалобы у тебя как будто есть, но если тебя направить к психиатру уровня девятого — ты даже на анамнезе провалишься. У тебя нет ни галлюцинаций, ни расщепления, ни даже навязчивых мыслей. Ни одна система классификации не даст тебе ничего, кроме: "перенапряжение нервной системы" или "мягкая меланхолия". А у меня — шизофрения. Официально. С бумагой. Мне даже скидку дают в Имперской аптеке. Он втянул ещё газа, и в маске его будто зазвенело. — Так что хватит лепить лапшу, Йода. Это ты всё выдумал. Тебе просто внимания не хватает. Старичок. Тишина повисла. Даже Палпатин отложил косяк. Йода медленно повернулся к Вейдеру. Он не злился. Не обижался. Лишь смотрел так, как будто уже знал, что будет дальше. — Знаешь, — начал он спокойно, — то, что боль не признается нашей старой корусантской системой здравоохранения не делает её ложной. Не всякая рана кровоточит. И не всякий имеющий боль сразу говорит о ней. Зачастую просто молчат и делают вид что всё хорошо, следуют тому что нащкрябал на табличке Палпи, - указал своим когтем йода на табличку Палпатина которая лежит свернутой вчетверо в мусорном баке. Он говорил тихо, но каждое слово было как камешек, падающий в глубокий пустой колодец. — Да, у тебя диагноз явный. У тебя — тяжело. И я не спорю. Но страдание — не турнир по количеству справок. Не олимпиада по степени безумия. Психика — не рынок, где страдания взвешивают по граммам симптомов. Йода посмотрел прямо в шлем. — У кого-то боль орёт. У кого-то — шепчет. У кого-то она видна. А у кого-то — нет. Но она всё равно живёт, и от того, что она не признана системой — не становится меньшей. Не исчезает. Он сделал паузу. Вейдер тяжело дышал и одновременно тянул газовый спайс из баллона, но уже не так напористо. Йода кивнул: — Есть то, что не лечится таблеткой. Не кладётся в протокол. Это боль, которую не отнести в аптеку. Она почти никем не признается только потому что ты не лезишь тут же в петлю. Вейдер молчал. Его шлем слегка покачнулся вниз, как будто он впервые задумался не над тем, как разрушить чужую фразу, а как услышать свою собственную тишину. Палпатин нарушил молчание, хмыкнув: — Ну всё, теперь ты ещё и психотерапевт, Йода. Может, откроем палатку? “Спайс и Смысл” — диагностика по косяку? Йода усмехнулся, но не ответил. Он просто протянул косяк в сторону Вейдера. — Твоя очередь, Дарт Вейпер. Но только вдохни — не диагноз, а сам себя. Вейдер взял косяк, но вспомнив что ему не стоит снимать шлем и он и так с трубкой спайса он кинул косяк назад в сторону и тот улетел в рот таскену который разбирал спидер йоды. На секунду он стал не ситхом. Не рыцарем. Не полубогом. А просто уставшим человеком с баллоном и болью, которая тоже хотела быть услышанной — хоть на минуту. Палпатин потянулся за очередным косяком, но тут вдруг прищурился, ткнул Йоду пальцем в грудь и прохрипел: — Ты что, дед инсайдом заделался, а? Зелёнка философская. Сейчас ещё скажешь, что уйти из мира этого собрался? Йода молча посмотрел в пустоту Корусантских глубин, где-то за рекламный баннер с надписью "СПАЙС — ТВОЙ ПУТЬ К СПОКОЙСТВИЮ" и чуть ниже — "СЕРТИФИЦИРОВАНО ИМПЕРИЕЙ ХАТТОВ". Он медленно затянул косяк так, что кончик загорелся бело-синим, и… потух. А потом, не моргнув, резко выдохнул килотонны дыма прямо в рот Палпатину. Тот качнулся, как будто по нему ударила молния (что с ним уже бывало), и обмяк. Три секунды он висел в воздухе между сознанием и небытием, будто пытался решить, в какой из галактик проснуться. Наконец, кашлянул, открыл глаза и промямлил: — Я... вижу... Энакина... на скейтборде... Йода же, не глядя на него, сказал хрипло: — Было таковое. Стоял я в храме джедаев... сто сорок лет назад. Вечер был тих. Меч световой держал я у головы... И думал: стоит ли нажать. Закончить это всё. Не боль отрубить — а тишину вернуть. В себе. И тут Дарт Вейпер резко встрял, будто его ингалятор подал импульс об окончании подачи спайса: — Подожди, подожди! Ты о чём вообще? Какой, прости звёзды, самоубийство?! Ты гонишь, Йода. У тебя ж всё офигенно! Тебя в отличие от меня не мучают навязчивые мысли, голоса, галлюцинации. Тебя не трясёт по утрам от внутреннего радио. От чего тебе вообще уходить из мира этого, а? Да если бы ты ушёл — мы бы тут знатно охренели! Йода медленно повернулся к нему и заговорил спокойно, но твёрдо — не как учитель, не как мудрец, а как тот, кто многое давно вытерпел: — Не видно боли — не значит, что её нет. И не всякая темнота приходит с голосами. У кого-то в голове — оркестр без дирижёра. А у кого-то — пожизненная зависимость и полная тишина в абстиненции,в которой глуше всего слышна пустота. Он слегка наклонился к Вейдеру, глядя прямо в шлем. — Ты думаешь, что страдание обязательно кричит. А я говорю: оно умеет молчать. Так, что хочется исчезнуть просто потому, что внутри — больше нечего сказать. Йода обвёл взглядом их странную троицу: он сам, Вейдер с газовым баллоном, и полуотключенный Палпатин, который медленно тыкал пальцем в воображаемого Яву на потолке. — Смысл не в том, кто "хуже страдает". Это не конкурс. Не игра. Не шкала. Иногда душа просто устала. Без симптомов. Без драмы. Просто — села батарея. А розетки рядом — нет. Он достал из-под плаща новый косяк, дал его Палпатину, но не сразу. Вейдер на секунду замер, а потом резко втянул газ. Его баллон зашипел с лёгкой мятной нотой. Палпатин, в это время, поднялся на локти. А йода - йода продолжил дуть дым так что вся троица растворилась в психоактивном тумане..