Цвета

Какаши был гением с детства. Быстро решал задачи, хорошо запоминал материал с первого раза, понимал и соображал намного быстрее, чем остальные. Из-за этого многие учителя ставили его в пример другим детям. И тогда они делились на два лагеря. "Что в этом Хатаке такого?" и "Какаши-кун такой крутой!". А что Какаши? Какаши, честно говоря, было плевать, для него всё равно весь мир был серым, а другие люди не представляли особой важности. Единственное, что ему было нужно, это внимание и забота любимого отца и редкие посещения могилы матери с цветами. В такие моменты он даже чувствовал семейный уют, явно ощущая, как мама улыбается ему со своей надгробной плиты. После этих визитов отец Какаши обычно подхватывал сына на руки и сажал себе на плечи, весело говоря о том, что сегодня они купят много еды и приготовят что-нибудь вкусное. Довольный Какаши улыбался и с радостью слушал всё, что ему говорят, прикрывая глаза и проваливаясь в лёгкую дремоту до тех пор, пока они не дойдут до магазина. А потом, в размеренной и тихой жизни Какаши появился новый цвет. Ярко-красный, растекающийся на полу их дома огромным пятном. Он расходился дальше и дальше, пятная собою светлый ковёр в зале, седые волосы отца и маленькие детские ладони, сжимающие край одежды. Маленький мальчик, пришедший со школы в ожидании улыбки отца и тёплого обеда, вдруг нашёл в своём доме что-то, чего не знал ранее. Смерть. Все дальнейшие процессы от Какаши скрыл забравший его дедушка. Только на самих похоронах мальчик стоял в полностью чёрной одежде рядом с дедом, даже не пытаясь схватиться за его руку и заплакать. Стискивая до скрипа зубы, он лишь отрешённо смотрел на закрытый гроб, словно пытаясь найти в нём ответ, но лакированное дерево лишь оказалось погружено глубоко под землю, скрываясь от пронзительного взгляда больших чёрных глаз. Те два месяца прошли незаметно, даже молниеносно. Теперь вместо отца он видел дома дедушку. Светлого и вечно смеющегося старика, вечерами пропадающего за кучей бумаг, на которой он что-то долго и много писал. Он старался поддержать внука, всячески баловал, много разговаривал, в попытках отвлечь его, но всё равно, каждую ночь он слышал из его комнаты тихие сдавленные рыдания и вопросы в пустоту, на которые никогда не будут даны ответы. Он злился. За то, что отец был слаб, поддался порыву и оставил его, шестилетнего мальчишку, одного. Он разочаровался. В его глазах отец всегда был героем. Сильным, умным, совсем как в сказках, которые Какаши не любил. Он обвинял себя. Может, он был плохим сыном и недостаточно хорош, чтобы отец гордился им и остался? И в конце, он принял. Принял, что отец – тоже человек, решивший свою проблему так, как посчитал нужным. Возможно, эгоистично, но это был его собственный выбор. Правда вот, с тех пор в квартире Хатаке всегда было холодно, потому что Какаши не нравилось тепло. Он учился жить заново, стал более закрытым и не спешил заводить новые знакомства. Наоборот, в попытке спрятаться от других, он стал носить маску. Его часто спрашивали, зачем? Просто так легче. Легче, потому что есть ещё один слой после холодной отчуждённости, старательно выстроенной вокруг него. Ту, которую он выстраивал долго, буквально затаптывая в себе всё позитивное и живое, что когда-то было. Всё это ушло в могилу вслед за отцом. И в тот период, самый тёмный и мрачный в его жизни появились ещё два ярких цвета. Оранжевый и фиолетовый. Смешные, громоздкие очки и забавные полоски на щеках. Какаши не знал, как он пропустил вторжение в свою жизнь таких двух ярких пятен, но со временем, не смотря на раздражение, они стали для него самыми важными цветами. Громкий и неуклюжий мальчишка и нежная и милая девочка. Для него это стало глотком чистого воздуха. Теперь, вместо того, чтобы весь вечер после уроков сидеть на могиле отца, Какаши гулял (хоть и нехотя) с этими двумя яркими пятнами, что в его глазах постепенно формировались в две невысокие фигуры, чьи лица всегда озаряли глупые, но искренние улыбки. И тогда же Какаши узнал, что дружба – это не так уж и плохо. Друзья не раздражают, наоборот, оказывается, с ними можно почувствовать себя живым, почти как с семьёй. — Эй, Дуракаши, ты чего затих? Пойдём уже, Рин ждёт нас, — сказал тёплый голос и лицо в очередной раз озарила эта самодовольная ухмылка, — Мной любуешься? Парень отмер и отошёл от стены, которую подпирал, чтобы угрюмо последовать за тем, кто так упорно вытягивал его из забытья. Наигранно недовольно, он что-то пробурчал, на что слишком громкий голос ответил: — Эй! Совсем страх потерял? Вот возьму и отпинаю тебя, пока Рин не видит. И смех, который делал жизнь ярче. Образ, который вклинился в сознание Какаши как идеал. Никогда неунывающий, весёлый и стремящийся к своим великим целям придурок, что так спокойно и свободно мог выразить свои чувства, эмоции или мысли. Такой светлый и естественный в своих действиях и словах. Тёплый, как солнце Обито. — Какаши? Ты такой тихий в последнее время, что-то случилось? — мягкий голос, встречающий их за порогом школы. — Он стоял, будто приклеился к этой стене, пришлось отклеивать, — посмеялся мальчишка. — Тогда давайте в парк? — Конечно! Вперёд! Вечный металлический привкус одиночества на зубах мгновенно исчез, стоило только Какаши услышать их радостные возгласы и образы, исчезающие в лучах солнца. И он улыбнулся. Не губами, а взглядом, как может только тот, чьи глаза говорят намного лучше слов. Много было ещё разговоров в их юности: о дружбе, соперничестве... Любви. Многое из того, что было привычно для Обито и Рин, было странно и непонятно для Какаши, поэтому они, хихикая с их друга, терпеливо объясняли многие, казалось бы, простые вещи. — Поэтому ты не можешь пилить этим своим взглядом "двинешься – убью" нас, своих друзей, — подытожил Обито. Какаши нахмурился, со вздохом опираясь спиной о твёрдую кору дерева. Друзья сидели рядом с ним, скрываясь от солнца в тени. — Обито, не говори так, у Какаши обычный взгляд, — сказала Рин. — У него-то?! — Обито подскочил и стал пальцем указывать на Какаши, — Да я просто существую, а он уже пытается во мне две дыры прожечь! — Это моё особое оружие против шумных идиотов, — холодно ответил Хатаке, прикрывая глаза, в ожидании очередных криков. Так и случилось. — Это ты меня идиотом назвал?! — Обито, успокойся! — Ну-ка иди сюда! — Правда глаза колит? — Мальчики, только не деритесь! Ещё с одним цветом Какаши познакомился в пятнадцать. Сверкающий серый. Блеснувший в темноте и вернувший в мир Какаши уже давно знакомый ярко-красный. Незнакомец в чёрном с отвратительным хлюпающим звуком вытащил нож из тела и сбежал, а Рин, вставшая на его пути упала на колени, ударяясь ими о холодную, покрытую толстой коркой льда дорогу. Её глаза широко открылись, а губы медленно двигались, словно хотели что-то сказать, но слетающих с них слов было не слышно за перекрывающими их хрипами. Девушка трясущимися руками схватила ладонь Какаши и её глаза окончательно закрылись с застывшей слабой улыбкой на обескровленном лице. Глухой стук вывел его из оцепенения. — Рин? Рин?! Скорая приехала очень быстро, забирая уже бездыханное тело. Им оставалось только зарегистрировать время смерти и везти его в морг. В суете, все забыли про сидящего на заснеженном асфальте подростка, чьи руки были полностью залиты кровью, что он так тщетно пытался остановить. Внезапно подошедший полицейский пытался спросить у него, как выглядел нападавший, но так ничего и не добившись, лишь покачал головой. Через пару минут Какаши забрал домой Джирайя, с сожалением смотря на внука через зеркало в салоне. Его руки всё ещё покрывала уже высохшая кровь, а страх сковал горло, не позволяя ни слову вырваться наружу. Первым же делом, он в отчаянии бросился в ванную, чтобы отмыть их от крови, чей вид заставлял его снова и снова вспоминать те шевелящиеся губы и холодную хватку на собственном запястье. Слёзы без остановки стекали по щекам. Боль, от разодранных ногтями ладоней почти не ощущалась. И вот снова он сталкивался со смертью близкого человека. Он не смог спасти. Обещал, но не смог. Рин, заметившая того ублюдка загородила Какаши собой, пока тот просто наблюдал за тем, как лезвие вонзается в неё. Кровь, покидающее её тело тепло и закрывающиеся глаза. Но потеряв Рин, для Какаши стала ещё большим ударом встреча с Обито. Потому что именно он прибежал к порогу его дома на следующий день. Именно он, сломленный и почти убитый, стоял перед Какаши и неверящими глазами смотрел на него. Несмотря на сильный холод, он был в одной тонкой футболке, готовый разбиться прямо на месте. — Скажи, что это шутка... — потребовал его дрогнувший голос. В ответ долгое молчание. — Какаши... Руки Обито вдруг сжались и он, развернувшись, с силой ударил по стене многоквартирного дома. И бил, и бил, и бил, и бил, пока его руки не бессильно упали. И снова кровь, стекающая с его разбитых костяшек. От вида красного Какаши прошиб холод и он вдруг задержал дыхание. Память снова безжалостно ткнула его лицом в образ падающей бледной Рин, истекающей кровью. — Обито... — попытался он позвать друга, но резко замолчал, когда увидел жгучую ненависть в его глазах. — Ты ведь обещал, что будешь присматривать за ней, если меня не будет рядом. Чувство вины, почти хроническое и не покидающее его ещё с самого детства вдруг подкатило к горлу тошнотой. Руки начали дрожать. — Прости меня. — Твои чёртовы извинения! — ударив снова, крикнул Обито, — Кому они, мать твою, нужны?! Действительно. Зачем он извинялся, если умершего уже не вернуть. Рин, зачем? Проще было бы умереть мне. Руки Обито с новой силой стали сотрясать стены дома, и, не выдержав, Какаши выскочил из квартиры и подставил свою ладонь под удар. Зажмурившись, он ожидал удара по руке, но тот неожиданно пришёлся в лицо, сбив Какаши с ног. Падая, он больно ударился спиной об открытую дверь своей квартиры. — Ты! Ублюдок!.. — тёплые капли упали ему на лоб и скатились вниз по щекам. Обито рухнул на колени рядом, прямо над ним, а затем снова ударил Какаши в правую скулу. Боль отдалась звоном тысячи колоколов в голове и болезненным хрипом, напоминающем о пересохшем горле. Слова не находились, поэтому Какаши просто молчал, продолжая смотреть на друга с бесконечной виной и печалью, перекрывающими жалость к самому себе. Он ненавидел жалеть себя, поэтому считал, что избиение – ещё малое наказание за жизнь. — Какаши, она ведь любила тебя! — содрогнувшись с новым приступом слёз, Обито ударился лбом о бетонный пол и сжал руки в кулаки. Его всхлипы с каждой минутой становились всё большими ножами, вспарывающими сердце. — Врачи сказали, что она улыбалась... Вот до такой степени она любила тебя, что улыбалась, когда поняла, что тебе ничего не грозит! Обито с силой сжал свои волосы в руках и снова ударился головой об пол. Лежавший рядом Какаши снова подставил свою ладонь под его удары, стремясь облегчить хотя бы его физическую боль, пусть он сам и желал её. И он прекрасно знал, что иногда боль помогает забыть о своём горе, потому что сам нередко приходил к такому способу утешения. — Я тебя ненавижу... — бессильно прошептал Учиха, поднимая взгляд на Какаши, и замер. Он тоже плакал. — Я очень сожалею, Обито, — пытаясь сдержать рвущийся из горла кашель, сказал Какаши, — Мне правда очень жаль. Рин была и моей близкой подругой тоже, и я... Он готов был задохнуться, глядя перед собой мутными от влаги глазами и не различая в огромном колличестве пятен глаза Обито. Нос заложило, а позвоночник прошило сильной болью и он подтянул колени к себе, утыкаясь в них лбом. — Прошу, прости... Ответом стали удаляющиеся шаги в звенящей тишине лестничных пролётов. А Какаши так и остался сидеть на холодном полу, пока Джирайя не вернулся и в ужасе не оттащил его домой, пытаясь согреть и успокоить. Слёзы, так долго сдерживаемые им все эти годы со вчерашнего дня почти не останавливались, словно все эти годы хранились в огромном чане. На руках, на полу, на столе – везде ему мерещилась кровь, растекающаяся уродливыми лужами, а нос почти чувствовал сладковато-солённый запах, заставляющий желудок скручиваться в тугой узел. — Какаши, выпей, — устало выдохнул Джирайя, ставя перед внуком чашку с горячим крепким чаем. Парень поднял растерянный взгляд на посуду и в страхе распахнул глаза. Даже в ней была темная, густая кровь. Резким движением он сбил кружку со стола, вздрагивая от звука разбившейся керамики. Дедушка удивлённо посмотрел на осколки, а затем на сжавшегося в панике внука. — Прости... Мерзкий привкус остался на языке, стоило только ему снова произнести это бесполезное слово. Раз за разом "прости, прости, прости", а сделать он ничего не мог. Только и мог, что говорить и извиняться за свою жалкость. От ненависти и отвращения к самому себе захотелось разбить голову об пол или вонзить все эти осколки себе в шею. Следующий день стал знакомством с молочным белым. Сознание Какаши прояснилось после долгого сна не сразу, только когда его дедушка сильнее потрепал его за плечо, чтобы разбудить, и погладил по голове. Его тёплые прикосновения напомнили об отце, но тут же отозвались привычной болью в груди. Чувство вины, разъедающее сердце и медленно преступающее к костям и другим органам. — Какаши, там к тебе пришли. Слова стали чем-то неприятным и сулящим такие же неприятные последствия, но, пересилив себя, шатаясь, Какаши вышел в прихожую и вдруг перестал дышать, снова одолеваемый страхом и сожалением. Обито стоял на пороге, всё так же легко одетый и тупящий взгляд покрасневших глаз о пол. Его руки скрывали молочные бинты, бережно наложенные именно на те места, что были разбиты в порыве отчаяния. Он долго не решался поднимать глаза, а затем, мотнув головой, прямо в обуви пробежал пару метров и почти прыгнул на Какаши с объятиями. — Прости... Какаши, прости!.. — отчаянно, почти крикнул мальчишка и сжал друга крепче, силясь сломать ему все кости, — Ты ни в чём не виноват, я не должен был так реагировать. Ты ведь тоже был другом Рин. Нашим другом! Поэтому мне нужно было подумать, что для тебя это ещё большее горе, потому что ты видел её смерть... Он прервался на судорожный вздох, смешанный с всхлипом и шмыганьем, и оторвавшись от Какаши, прижался своим лбом к его. — Какаши, молю, не вини себя... Мир парня в одно мгновение перевернулся лишь из-за одной фразы. Похороны прошли через несколько дней, но Какаши уже не плакал. Вся накопившаяся влага закончилась в те дни и больше не тревожила. Лишь уставшие глаза и тёмные синяки под глазами давали знать о чувствах, испытываемых им. Утрата, боль, ненависть и глубоковъевшаяся, уже как плохая привычка, вина. Он едва сдерживал дрожь, когда видел рядом с собой всё так же рыдающего Обито. В поиске поддержки, опоры и защиты, Учиха душил срывающийся голос в плече друга, насквозь промочив рукав его чёрной рубашки. С фотографии, угол которой перекрывала чёрная лента, на них смотрела улыбающаяся Рин, видимо, радующаяся, что ее друзья всё же поладили. — Перестаньте ссориться! — Да он первый начал! — Придурок, я вообще молчал. — Ах, вот так?! Слышь, Хатаке, я вызываю тебя на бой. — Вот ещё, с идиотами драться. — Чего сказал?! — Ну ребята! Родители Обито вместе с Джирайей долго сидели на скамье рядом с матерью Рин, утешая, а Какаши смотрел в небо, надеясь, что для его подруги там найдётся самое мягкое и тёплое облако. Мысленно он попросил её подождать немного их с Обито, и затем, вместе переродиться в следующей жизни, чтобы снова стать близкими друзьями. Через год полиция нашла нападавшего, но тот оказался невменяем, поэтому вместо срока в тюрьме, оказался отправлен на десять лет принудительного лечения в загородной психиатрической лечебнице, где, как говорили слухи, его могли бы спокойно отпустить за хорошее поведение намного раньше этого времени. Узнавший об этом Обито почти сорвался, планируя найти и убить на месте отморозка, но выскочивший вслед за ним Какаши схватил того за руку и уговорил остановиться. Дождь нещадно бил тяжелыми и крупными каплями по голове, но тепло от сплетённых пальцев рук и объятий грело намного сильнее. Время летело довольно быстро, неизменным было лишь то, что каждый год, в один зимний день они всегда посещали одинокую, всегда чистую могилу и оставляли нежные лилии рядом. После, ещё пару часов они рассказывали погибшей подруге о своих делах, об окончании школы, поступлении, о своих отношениях, о том, как скучают и хотели бы снова посидеть под деревом в их любимом парке и о многом другом. — Дуракаши в прошлый раз такую бурду настряпал, что я потом всю ночь провалялся на полу в ванной. — Никто не заставлял тебя её есть. — Ага, твой обиженный взгляд говорил всё за тебя. — Пф, тебе показалось. А затем они почти под вечер возвращались домой, чтобы вместе приготовить ужин и в уютной тишине смотреть друг другу в глаза. В последний такой вечер Какаши узнал о нежно-розовом цвете, что милым румянцем разливался на щеках Обито, когда тот говорил о своих чувствах, стоя у плиты и торопливо заканчивая приготовление какого-то очень вкусного блюда. Он быстро поставил тарелку перед Какаши и, всё так же очаровательно краснея, ждал его реакции. — Очень вкусно, Обито. У тебя всегда еда была вкусной. Обито улыбнулся, а затем рассмеялся и поцеловал Какаши. Теперь краснели они оба. Это не были страстные поцелуи, доводящие до затуманенного взгляда и желания перейти в горизонтальную плоскость. Они были нежными и мягкими, всего лишь соприкосновение губ, приносящее свет в тёмные мысли. И ночь тогда была такой приятной и спокойной, когда они стояли перед открытым окном, любуясь ночным небом и сверкающим снегом. Обито курил, а Какаши просто наслаждался близостью души и их сложенными вместе руками, держащимися за подоконник. Где-то вдали проезжал гудевший поезд, нарушающий тишину уснувшего леса и города в отдалении. — Какаши. — Я знаю, — пробормотал тихо парень, вспоминая их утренний разговор, когда Обито, застывший с телефоном в руках, вдруг резко выдохнул и сказал, что это последняя капля. — Ты согласен на то, чтобы... — он выдохнул очередное облако дыма. — Не думаю, что Рин хотела бы этого, — покачал головой Хатаке, опустив взгляд вниз. Стоявший рядом Учиха снова замолчал, а затем откашлявшись, потушил сигарету и оставил её в пепельнице. Ещё пару минут он просто всматривался куда-то далеко в небо, а затем улыбнулся: — Я просто хочу это сделать. Эта искренняя улыбка сильно контрастировала с темой их разговора, что заставило Какаши почти вздрогнуть от ощущения неправильности и плохого предчувствия. Но, если это его желание, он волен делать, что хочет. Какаши совершил слишком много ошибок в своей жизни, чтобы что-либо запрещать ему. Поэтому, он просто кивнул, любуясь освещённым внутренним светом лицом напротив. И через пару недель, небольшой частный дом посреди глуши, который они арендовали уже несколько лет наполнился очень громкой музыкой, перекрывающей то, что случайным посторонним людям слышать нельзя. Снег осторожно падал на землю с ветвистых лап огромных елей и сосен, окружающих их дом. Когда-то Какаши один раз обмолвился о том, что мечтал бы жить в подобном месте, а Обито запомнил это, а затем привёл своего, уже парня, сюда. Это стало таким приятным сюрпризом и он всё ещё был очень благодарен за подаренную ему сказку. Сидя на крыльце, Какаши играл с Паккуном, кидая мяч куда-то в снег и ждал, пока мопс принесёт его обратно. Тот успешно справлялся с задачей. — Хэй, Какаши, что делаешь? — вдруг спросил голос из-за спины, когда музыка затихла. Обито вышел из дома, зажигая сигарету и вытирая запачканное лицо. — Как видишь, кидаю мяч и жду, когда мне его принесут. Оторвавшись от этого увлекательного занятия, Какаши обернулся и, сглотнув, отметил, как алые капли крови до странного красиво и привлекательно смотрятся на бледном лице Учихи, держащего сигарету в зубах. И страх крови в этот момент почему-то отступил на задний план. — Что такое? А, да, извини, я забыл умыть лицо, секунду, — вспомнив про красные разводы и брызги, Обито хотел уже уйти за полотенцем, но его остановила рука Какаши. — Не нужно, — сказал он и подойдя ближе, огладил большим пальцем чужую щеку, а затем втянул Обито в поцелуй. Долгий, всё ещё нежный, но с солёным привкусом. * * * — ...и из срочных новостей, пропал только недавно вышедший из психиатрической лечебницы номер шесть имени С*** Ю**, Ичико Харуи, несколько лет назад отправленный на принудительное лечение за убийство пятнадцатилетней школьницы, произошедшее двадцатого января.... Джирайя переключил канал и покосился взглядом на сидящего за столом Какаши. Тот помешивал кофе в кружке и пролистывал очередной непотребный роман своего дедушки. — Надеюсь, ты не совершал никаких глупостей? — недоверчиво спросил старик, опускаясь на стул рядом с внуком. — Я? Конечно нет, — ответил парень, отпивая горький напиток, — Видимо, он просто потерялся на дороге жизни. Через пару секунд молчания он добавил: — И... Можешь следующую обложку своей книги сделать красной? Мне кажется, этот цвет не так уж и плох.