Грех, что не сгорает

Ту Тайм привык проводить всё своё свободное время на службе в церкви. В будние дни прихожан было совсем немного, и потому большую часть времени он посвящал духовности и себе: прогулки по территории, общение с людьми, нуждающимися в помощи, или бумажная волокита. Друзей у него не было — а если и были, то давно исчезли. Часто его спрашивали, как он, молодой, до сих пор не умер со скуки, живя, как в «Дне сурка». На это святой отец лишь спокойно отвечал: — Господь так решил. Он и сам в это верил. Обычно Ту Тайм выходил на улицу в момент закрытия храма. Этот день не стал исключением. Только вот, когда он вышел подышать свежим воздухом, за забором мелькнул странный мужчина в чёрном. Несмотря на неясный силуэт, Тайм был уверен: тот смотрел прямо на него. В глаза. Прямо, не мигая, не отворачиваясь. Это повторялось. Не раз. Каждый раз губы Ту Тайма слабо шевелились, шепча молитву. Он глупо верил, что это помогает. Что странный, нежданный гость не посмеет ступить на святую землю с дурными намерениями. Что Господь его обязательно защитит. Очередной день подошёл к концу. Наручные часы, слегка покрытые коррозией, показывали половину седьмого, когда он убирался в своей комнатке. Вдруг раздался хлопок входной двери. — Простите, но, к сожалению, на сегодня храм закрыт для по… — начал он громко, на бегу входя в зал. Но остановился. Мужчина. В чёрном. Он стоял там, как будто не передвигался, как будто уже был здесь. — …сещения, — договорил он тише, и горло пересохло. — О, я знаю. Не беспокойся, — произнёс мужчина медленно, проходя вглубь зала. Звуков от шагов не было — ни шороха, ни скрипа. — Кто вы? — Тайм зашёл в центр, сцепив руки за спиной. Старался держать лицо ровным. Делал вид, что не дрожит внутри. Делал вид, что всё под контролем. Он почувствовал, как между лопатками начинает накапливаться жар, кожа натянулась, будто готовилась к удару. — Я? — незнакомец усмехнулся. — Азур. Необычное имя, да? Или ты хочешь другой ответ? Голос — как масляная плёнка. Слишком лёгкий. Играющий, как будто он знал, что здесь не его место, и тем ценнее было наступить. — Зачем вы пришли? — Я не могу прийти в церковь? Или мне нужно записаться на приём? Где у вас охрана на входе? Он дразнил. Почти тараторил, сметая все попытки задать вопрос. Тайм не сразу понял, как близко тот подошёл. Дыхание Азура будто обжигало, хотя и не пахло ничем живым. Только чем-то давним, стоячим, как вода в колодце, в котором кто-то утонул. — Почему же вы раньше не заходили? — Люблю интимную обстановку, — вновь усмехнулся. Или осклабился. Лицо — слишком близко. Рефлекторно, Тайм отступил назад, пока не уткнулся в кафедру. И тогда Азур навис. Руки по обе стороны. Выхода нет. — Ты интересный, — шепчет. — Целыми днями тут. Тебе ведь всего двадцать три. Не рано ли ставить крест на жизни? Тайм дрогнул. В голове перескочила мысль: Откуда он знает? Он ничего не говорил. Никому. Про возраст, про одиночество, про страх. — Никакого мне дела, правда, — ответил Азур, будто прочитал. — Каждый дрочит как хочет. Кто-то хочет умереть в обнимку с иконой. Кто я такой, чтобы мешать? Сердце стучит громче. Боль в груди — резкая, как будто ребра натянулись. Он читает. Мысли. Эмоции. Всё. Это невозможно. Это… — …помоги мне, недостойному рабу твоему… — шепчет Тайм, едва слышно, глядя в пустоту. — Громче. Может, мне понравится, и я заставлю тебя стонать её для меня, — отвечает Азур, склоняясь ниже. Молитва не работает. Тайм чувствует, как внутри его тела что-то сжимается. Он не дышит — боится сделать вдох. И всё же губы шепчут: «Помоги». Он цепляется ногтями за кафедру. Кожа под пальцами — холодная. Как ледяной камень. Рука Азура пробирается под рясу, скользит по бедру. Ткань спортивных штанов только мешает, и он цокает языком: — Без штанов было бы сексуальнее. Мерзость. Он чужой. Не должен быть здесь. Запах от него теперь чувствуется явственнее: кислый, как от трупа в жару. Глаза мутные, в них нет зрачков. Или они есть, но ты боишься туда смотреть. — Как убедительно ты себе врёшь, — шепчет он. — Только нос воротишь, а сопротивляться не спешишь. Тайм срывается — вдруг — и толкает его. В грудь. Слабо. Руки дрожат. Азур смеётся. Издевательски. — Слабак. Тогда Тайм бьёт. Со всей силы. Кулаком в лицо. Костяшки ноют, но попал. Азур отшатнулся. И Тайм, не раздумывая, кидается к дверям. Но падает. Не оступился. Что-то держит. Тонкое, холодное. Вокруг щиколотки — будто верёвка, но её нет. Оглядывается. Пусто. Только пол. Только храм. Но нога не двигается. Азур подходит. Медленно. Встаёт на колени между разведённых ног. “Нет. Нет. Не трогай. Не смей. Это храм. Здесь нельзя. Это место святое.” Паника. Сердце в горле. Хочется кричать, но челюсть сжата. Мышцы не слушаются. Ещё одна нога — прижата. Без звука. Без контакта. Просто прижата. Он задирает рясу. Развязывает шнурок. Спокойно. Уверенно. Как будто имеет право. — Ты не посмеешь… — прошептал Тайм, в голосе дрожь, голос срывается. — Ты правда так думаешь? — ухмылка. Он нависает. Прижимает руки к полу. Не даёт даже пошевелиться. — Кто мне помешает? Твой Бог? Или ты сам? Ты даже ударил меня, как пятиклассница. Ты ничтожен. Думаешь, у тебя есть выбор? Ту Тайм вновь зажмуривается, когда чужое лицо оказывается слишком близко. Слишком быстро. Он чувствует дыхание, горячее, мерзко-уверенное, приближающееся к губам — и это не остановка в миллиметрах, не игра на грани. Это поцелуй. Слишком мягкий, почти нежный, как будто он пытается пробраться глубже — не в тело, в разум. Размыть границы, внушить сомнение: может, всё не так плохо? Может, ты этого хочешь? Но он не хочет. Он знает это точно. Ту Тайм вцепляется зубами в губу нападающего, срывая кожу. Во рту — кровь, железный привкус, омерзительный и одновременно отрезвляющий. Он ждёт удара. Что сейчас ему влепят, разозлятся, ударят по лицу, по шее — но ничего не происходит. Лишь лёгкое движение: чужая рука оттирает кровь с губ. Молчание. И в этом молчании — страшнее всего. Оно, как пустота перед падением. Он понимает: пощады не будет. Ни ярости, ни гнева. Только холодный, методичный контроль. Безразличие. И от этого внутри становится по-настоящему страшно. Он спускает штаны. Не торопится, растягивая каждое действие до невыносимого. Потому что если Ту тайм не может дать отпор, то хочет, чтобы хотя бы это было быстро. Пусть больно. Пусть невыносимо. Но попросить его он не может. Хочет, но слова застревают в горле. А штаны и белье тем временем оказываются на полу рядом. И если прежде Тайм чувствовал себя беззащитным, то сейчас к этому добавился и стыд. Он ведь даже с девушкой не был еще. А сейчас его тело в полном доступе у какого-то демонического ублюдка. Но его прикосновения… Легкие, нежные. То, как он невесомо скользит кончиками пальцев по бедру выше. Как ведет ими же по лобку, лишь немного задевая вялый член. — Не трогай меня, умоляю… Зачем тебе это? — голос Ту Тайма дрожит, почти срывается. Он делает последнюю попытку сопротивления — не телом, а словом, потому что тело уже не слушается. По щекам текут слёзы, предательски вырываясь наружу, и он судорожно стирает их рукавом рясы, будто надеется стереть и саму реальность. Но тот лишь усмехается. — Вот и до мольбы дошли. Лучше бы ты с этого и начал, мой хороший. Тогда, может, и не пришлось бы делать это на холодном полу. Его голос — мерзкий. Спокойный. Ужасно спокойный. Он не злится, не повышает тон, наоборот — говорит с такой нежностью, что от этого становится ещё страшнее. Он тянется рукой к лицу Тайма, вытирает с щеки слезу. Жест — будто ласковый. Слишком ласковый. — Не плачь. Ну же. Я ведь не убиваю тебя. Мы просто немного поиграем. Слова вонзаются в сознание ледяными иглами. Тайм почти перестаёт дышать. То, как он это произносит — между лаской и насмешкой — стирает грань между реальностью и кошмаром. Всё становится липким, размытым, будто это не с ним. Будто он не здесь. Он понимает, что сейчас начнётся. И никто не придёт. И никто не поможет. Он не касается члена. Сразу опускает руку ниже, пальцами скользнув между ягодиц. Сперва он водит мокрыми скользкими пальцами по узкому колечку мышц, а после легко надавливает кончиком пальца, аккуратно вводя один из пальцев внутрь. Совсем не больно. Не так, как об этом думал ту тайм. Даже когда он начинает делать поступательные движения, боли нет. Скорее просто непривычно. Всего несколько секунд спустя он добавляет второй палец, и уже его Тайм чувствует очень хорошо, издавая рваный выдох. Он даже не замечает, как его ноги сгибают в коленях, для большего удобства, однако по-прежнему намертво удерживая их. Тайм убеждает себя, что ему противно. Что каждое движение пальцев внутри не вызывает ничего, кроме отвращения. Но член твердеет. А внизу живота собирается ноющий ком, вынуждая черноволосого кусать губы и царапать ногтями пол.         Но вдруг Азур, остановив движения, нащупывает какую-то точку внутри. Точку, что заставляет тайма выгнуться и несдержанно застонать. Нет-нет-нет. Только не там. Умоляю. Азур ухмыляется. Заинтересованный столь необычным звуком, он продолжает массировать эту точку, вытягивая из невинного священника похабные стоны, вынуждая все его тело дрожать от невыносимого удовольствия.         — Хватит… умоляю… — Ту Тайм едва выдавливает из себя слова, почти шёпотом. Горло сдавлено, грудь сотрясается от неровного дыхания. Он тянет руку, цепляется ногтями за запястье другого — слабая, бессильная попытка остановить то, что уже невозможно остановить. — Я больше не выдержу… Он надеется. Где-то в глубине — крошечная, дрожащая искра надежды. Что это услышат. Что всё прекратится. Но в ответ — только смех. Глухой, издевательский. Не раздражённый — нет. Весёлый. Смакующий. И он продолжает. Делает это с той же спокойной жестокостью, с каким рубят мясо на кухонной доске. Но когда Ту Тайм начинает непроизвольно дрожать, когда в теле возникает предательское напряжение, — он останавливается. Убирает руки. Холодно, резко. Без объяснений. И это страшнее всего. Он чувствует — внутри что-то оборвалось. Что-то согнулось, но не сломалось. Пока. Он не понимает, что с ним происходит. Почему вдруг хочется, чтобы он продолжил. Почему внутри возникла жуткая пустота, как будто его бросили. Нечто грязное и постыдное прорастает в этом моменте. Но он ещё не в силах это осознать. Чужие движения продолжаются. Он выпрямляется. Развязывает пояс. Ту Тайм не смотрит — но слышит каждый звук. Каждое движение ткани. Именно сейчас азур вновь начинает ёрзать. Пытаться отползти. Потому что размеры его члена были явно несоизмеримы с пальцами, что прежде были в нём. Однако азур легко притягивает его обратно, хорошо смазывает орган и медленно, аккуратно входит в тело ту тайма.       Больно. Не до крика — но достаточно, чтобы глаза наполнились слезами. Не физическая боль — та, что режет внутри, растекается по горлу, давит на грудь. Он поспешно стирает капли рукавами, будто в этом есть смысл. Будто слёзы могут что-то скрыть. Он вцепляется зубами в рукав, чтобы не застонать. Чтобы ничего не могло говорить о том, что ему нравится. Кроме, разве что, твёрдого, налившегося кровью члена, нуждающегося в разрядке. Благо азур не входит полностью, лишь чуть больше чем наполовину, однако, не давая времени привыкнуть к ощущениям, начинает двигаться. Плавно, аккуратно. Не торопясь двигаться быстрее или глубже. Он ведь именно этого и добивался. Не просто сломать тело — запятнать душу. Сделать так, чтобы то, что должно было быть насилием, вдруг стало пугающе похожим на желание. Чтобы стыд вцепился изнутри и не отпускал. Если Ту Тайм хоть на секунду поддастся… если дрожь внутри станет не от страха, а от чего-то иного — всё рухнет. Вся вера. Все годы, все молитвы, все покаянные ночи — превратятся в прах. Он вновь склоняется. Пытается поцеловать, легко оттягивая рукав от его дрожащих губ. И Ту Тайм не сопротивляется. Просто… замирает. Словно уже не здесь. Он открывает рот, как по команде, и закрывает глаза — не потому что хочет, а потому что так легче не видеть. Не чувствовать. Не думать. Язык чужого проникает внутрь, и он даже не отстраняется. Просто принимает. Потому что всё внутри уже сдалось. Потому что сил больше нет. Постепенно движения становятся быстрее. С каждым разом - все глубже. Прежде беспощадно отнятый оргазм вновь все ощутимее давил на низ живота. тайм старается молчать. Не думать ни о чем, что могло бы спровоцировать азура на агрессию, на причинение большей боли. Однако развратные стоны, коими сопровождался каждый второй толчок, совершенно не хотели оставаться в горле, то и дело вырываясь наружу. В любом случае, они азуру явно нравились, потому что ухмылка не сходила с его лица ни на секунду. Но вновь склониться он себе не позволяет. Лишь наблюдает, как ту тайм извивается от каждого толчка. Как закрывает часть красного лица рукавом. Как цепляется второй рукой за его мантию. И даже когда оковы с ног рассеиваются, он не пытается сбежать. Наоборот, он обхватывает ногами бедра азура, будто пытаясь притянуть ближе.         Оргазм захлестывает едва ли не волной. Волной новых, не поддающихся описанию ощущений. С губ слетает очередной громкий стон, а тело изгибается до неприятного хруста в пояснице. И тогда он, обеими руками царапая пол, изливается, пачкая рясу белыми пятнами. Проиграл. Если это действительно была игра, Ту Тайм проиграл в ней с треском. Без шанса на реванш. Он лежит, едва дыша, будто воздух перестал принадлежать ему. Тело не слушается. Даже шевельнуться — тяжело. Всё болит. Всё… не его. Он не сразу замечает, как Азур отстраняется, одёргивая одежду с ленивой неторопливостью. Будто не произошло ничего особенного. Будто всё это — просто игра, в которой он, конечно же, победитель. — Ты просто… уйдёшь? — голос Ту Тайма хриплый, почти сорванный. Он не столько спрашивает, сколько умоляет: «Забери это с собой. Забери меня. Забери хоть что-то». Но вместо ответа — ласковый взгляд и движение, будто по привычке. Азур присаживается рядом, приподнимает его подбородок. — Не бойся, — шепчет он, — мы ещё обязательно поиграем. Но в следующий раз — иначе. Он склоняется и касается губ Ту Тайма поцелуем. Лёгким, мерзко нежным. А затем закрывает его глаза рукой, и сквозь кожу просачивается чёрная дрожащая масса. Живая. Дышащая. Холодная. Она вползает под веки, в мозг, в сердце. А когда он исчезает — не остаётся даже следа. Только он. Сломанный.

***

Утро. Он стоит — как тень себя. Лицо всё ещё спокойно, взгляд мягок. Но глаза… глаза тусклые, будто выгоревшие изнутри. Он механически кивает, выслушивая прихожанку. Его губы движутся, произнося благочестивые слова, но в них нет жизни. Он — пуст. А в голове — грязные отрывки. Грешные образы. Неясные, туманные. Он не помнит лица. Не помнит прикосновений. Только ощущение чёрной массы, липкой и тяжёлой, расползающейся по воспоминаниям, будто забивая щели между мыслями. Он пытается убедить себя, что всё это — просто кошмар. Что ничего не было. Что он всё ещё священник, всё ещё чист. Но тело помнит. Душа — дрожит. По вечерам он молится. Дольше, чем обычно. Крепче. Судорожнее. Слова дрожат, пальцы стискивают чётки до боли. Он не просит прощения — он умоляет. И каждый раз, когда он закрывает глаза, внутри раздаётся щелчок, будто кто-то поворачивает ключ от тьмы, что осталась в нём навсегда. Он будет молчать. Делать вид, что ничего не произошло. До тех пор, пока однажды в проёме церковных дверей не появится силуэт. Тот самый. Фигура, облачённая в чёрное.