Тайна великого князя

Павел Пестель примчался в столицу в ноябре 1823 года, как и обещал великому князю Николаю Павловичу в письме, переданном через брата Воло. Но уж каких хлопот ему стоила поездка: испросить отпуск, через брата найти съёмную квартиру в центре Петербурга, да еще и трястись восемь суток по беспролазной ноябрьской грязи. Впрочем, хлопоты были приятны Павлу Ивановичу, поскольку ехал он к своему Аполлону, к Ники, в которого влюбился за тульчинское лето, как давно не влюблялся. Тело Аполлона, душа ангела — совершенство! Кто бы мог подумать, что революционно настроенный Пестель увидит своего Патрокла в венценосном Николае. «Главное, увидеть его, а дальше — будь что будет», — думал Паша, пока меняли коней на постоялом дворе. — И куда ж вас всех несет, — ругался мужик, что работал в захолустье под Великим Новгородом. — Такой холод, что собаку не выгнать. — Как тебя зовут, ругатель? — поинтересовался Павел, посматривая хоть сурово, но с любопытством на представителя простого народа. — Митрофаном, барин, — смягчился мужик. — Так вы не серчайте, сил нет, сколь много господ ездят сегодня, ни вдохнуть, ни охнуть. — Ладно, Митрофан, держи рубль, чтоб не ругался и выпил за благополучие моего дела. — Благодарствую, барин, храни вас Бог «Да хоть черт, — подумал Паша, — только бы довёз до Ники». Наконец, последняя застава открыла собой дорогу на столицу. Величественный Петербург даже в сумрачный день торжественно красовался форпостом империи. — На силу тебе квартиру нашел, — отчитался Воло сразу после приветствия любимому брату. — На Мойке, напротив Ост-Индской компании. Приличный район, актрис водить не стыдно, — и задорно подмигнул, хлопнув Павла по плечу. — Слышал о новой протеже графа Милорадовича? — После, Воло, после. Пойдем смотреть квартиру. Квартира располагалась на четвертом этаже, и Павла сразу вдохновили сценки из римской истории, коими щедро были украшены внутренние стены дома. Обычная по тем временам квартира для дворян: просторный коридор, столовая, гостиная, спальня и еще пара комнат. Только уж очень стыло и дует из всех щелей. — Отчего так дорого? — спросил с немецкой практичностью Павел, глядя на облупленную краску в углу. — Поль, это еще по-божески, — заступился Воло, — в таком районе и так быстро. Павел прикинул и понял, что все деньги, которыми одарил его император за удачный смотр, пойдут на свидания с братом императора. Хмыкнул сам себе. — Что ж, беру надолго, до 26 года планирую. Воло присвистнул. — Она того стоит, да? Ах, любовь! Павел улыбнулся Воло, но, разумеется, не сказал того, что рвалось из уст: «Мой Патрокл стоит всей империи» Однако встретиться с великим князем оказалось не так-то просто. Павел дважды не заставал его императорское высочество в Измайловском полку. «Полковник Пестель по срочному делу», — повторял он служивому недотепе, который обещал передать, что полковник прибыл по срочному делу, а воз и ныне там. «Хорошо быть великим князем, не служба, а праздник, — мысленно иронизировал Паша, ощущая себя одним из этих шаркунов, что околачиваются близ священной особы и смотрят сейчас на полковника, как на диковинку. — Ладно, я не боюсь трудностей» Наконец, на третий день пребывания в столице Павлу удалось застать Николая. Полковник упорно ждал в приемной и вдруг — гул знакомого голоса. Высокая фигура — на голову выше остальных, распекает кого-то из офицеров, как и положено бригадному генералу. Сердце Паши сжалось — его Патрокл! На счастье, Николай обернулся в тот самый момент, когда Павел устремился к нему… Что-то дрогнуло во взгляде ледяных бездонных глаз. Однако внешне великий князь почти не изменялся. — Полковник? — спросил Николай, будто не веря сам себе. Пестель по-военному отдал честь, сдерживаясь из последнего, чтобы не накинуться на свое совершенство. — Все в порядке, — великий князь кивнул гвардейцам, — мы поговорим наедине, — и кивнул Пестелю на дверь, — прошу вас. Как же хотелось Павлу обнять великого князя хотя бы сейчас, наедине, но, казалось, здесь, в северной столице, Николай вновь замерз ледяной статуей. — Павел Иванович, — прошептал Ники, опустил глаза от слишком страстного взгляда Павла и сел за стол, указав полковнику тоже присесть. — Можно Паша, — сказал Пестель. — И мы же перешли на ты. — Не здесь, — скомкано, но строго ответил великий князь. Повисла пауза, было слышно, как на столе равномерно и предрешенно идут часы с амурчиками екатерининских времен. — Как живете, Ваше Высочество? — нарушил молчание Паша. — Восемь дней до тебя скакал… Николай казался настолько холоден, что Павел уже начал жалеть о своем приезде и расточительной идее с квартирой, как вдруг услышал из уст ледяного принца: — Жил встречей с тобой. Павел вновь попробовал нарушить дистанцию, порываясь встать и обнять Никушу, но тот одернул его взглядом. — Здесь нельзя. «Лови момент, пока не поздно», — подбодрил себя мысленно Паша. — Я снял квартиру на Мойке, Ваше Высочество. Дай бумагу, запишу адрес. Павлу надоело великокняжье ломание после всего, что между ними было, и, раз Его Высочество опять молчали, сам внаглую взял со стола перо и лист бумаги, написал, куда приходить, и добавил: — Ежели жил встречей со мной, то придешь. Я здесь еще две недели. Николь минуту мрачно смотрел на записку, покусывая тонкие губы. На строгом лице читалась какая-то мука. — Павел, я… — но тут раздался стук в дверь. Николай вздрогнул, тотчас смял записку в кулаке. В следующий момент дверь отворилась, и вошёл гвардеец. Отдав честь, отрапортовал: — Ваше Высочество, Его Величество вызывает вас. Николай тут же чинно поднялся. Глаза на секунду забегали, но потом все эмоции спрятались за выштрудированной за годы выдержкой. — Приём окончен, Павел Иванович. Прошу, — произнёс Николай холодно и жестом указал на дверь. «Проклятье!» — чертыхнулся про себя Пестель. Уже на выходе вновь пересекся взглядом с Николаем, одними губами прошептал по-французски «Буду ждать» и покинул строгий кабинет великого князя. ~~~ В конце октября, когда Николь только получил через Владимира весточку от Паши, великий князь был окрылен. Словно солнце вышло из пелены серых туч и озарило принца чудесным золотым сиянием. Ники считал дни в ожидании встречи, представлял миг, когда вновь ощутит страсть рокового тульчинского полковника. Внешне великий князь, разумеется, никак не выдавал радостного расположения духа, разве что Шарлотта приметила, что муж стал оживленнее обыкновенного, но, вероятно, решила, что это из-за успехов последнего николаевского инженерного проекта. Все изменилось в начале ноября, где-то за неделю до приезда Павла Ивановича. Николай завтракал с Шарлоттой и детьми, как у него было обыкновенно заведено, как вдруг, как снег на голову, Константин Павлович ввалился в Аничков, будто к себе домой. — Ну здравствуй, дорогой брат! Чего не встречаешь? — Константин панибратски обнял «малого» под обескураженный взгляд Шарлотты. — Мне никто не докладывал о вашем прибытии, — пробормотал Николай в смятении. Александр, конечно, упоминал накануне что-то о Константине, но Николь и не подумал, что имеется в виду скорое прибытие в столицу старшего великого князя. — Вечно обо всем узнаешь последним, Никс! — Константин хлопнул брата по плечу. — Александра, вы прелестны, как всегда, — старший великий князь поцеловал ее в руку, затем весело растрепал кудряшки маленького Ксаши. — Чудесные ангелочки у тебя, Никс. — Благодарю, — тихо ответил Николай, про себя гадая, что брату нужно. С Константином у Николая были сложные отношения. Александра Николь воспринимал больше как отца, Мишу по-братски любил, а Константина… Николай его не понимал и про себя считал сумасбродным. С юности за Константином Павловичем увязался шлейф хоть и храброго, но безрассудного человека, дебошира, чья любовь к выпивке и женщинам стала городской легендой, обраставшей из года в год фантастическими подробностями. В Польше, встретив полячку Жанетту, которая благотворно на него влияла, и даже сочетавшись с ней морганистическим браком, брат Константин притих, однако дурная слава его по старой памяти не утихала. Нежданный визит старшего брата для Ники был определённо в тягость, тем более, когда вот-вот должен приехать Паша, но Николь привычно спрятал всякие эмоции и сделал благопристойный вид. — Чем обязан вашему визиту? — аккуратно начал Николай. — Что я не могу посетить дорогого брата просто так? — усмехнулся Костантин. Николай не повёлся на провокацию, продолжая вопросительно смотреть на брата, чей короткий нос и что-то неуловимое в глазах так напоминали отца, Павла Петровича. — Приезжай ныне в мой дворец без жены, будут чисто мужские разговоры и водочка, — Костя хрюкающе хохотнул. — А то Александр говорит, ты сыч сычом в последнее время. Непорядок! «Господи, за что мне это наказание» — подумал Николай. — Я приду, — коротко ответил Николь. «Надеюсь, Миша тоже будет. Боже, где моя привольная жизнь, где мой Паша…» Михаил в итоге не смог прийти из-за нежданной простуды, так что Николай неуютно сидел одном из бархатных кресел в прокуренном табаком зале. Горели тусклые свечи, высшие офицеры распивали водку, коньяк и всякое иное горячительное. Николай от выпивки всячески отказывался, а от едкого ненавистного табака шмыгал носом, мечтая скорее сбежать. Собравшихся Николай про себя назвал подхалимами Константина, впереди всех из которых был, разумеется, Милорадович. Они со старшим великим князем были как два сапога пара: боевые товарищи, обожавшие хвастаться военными и любовными победами. Однако если Константин отыгрывал роль гатчинского солдафона с чудинкой, будто повторяя за покойным отцом, то Милорадович изображал модника, театрала и франта, которому претила простота и прямота Николая Павловича. Николаю доносили, как за глаза Милорадович говорил о младшем великом князе: «Слава богу, что не его черед править. Ведь будет искать славу в войне, а России хотя бы 20 лет мира…» — Николай, чего ты сидишь там как не родной, — вывел великого князя из дум ввизгливый голос Константина. Николай спокойно, лишь слегка сжав кулаки, подошёл к старшему брату, однако чувствовал себя подобно узнику Петропавловки перед допросом. — Налейте Его Высочеству, — распорядился Константин, небрежно взмахнув рукой. Исполнительный гвардеец из Костиных подхалимов тут же как из ниоткуда появился с подносом с наполненной рюмкой. — Я не желаю, — холодно ответил Николай. — Сегодня мой вечер, Николай, ты у меня в гостях, значит будешь делать, что я скажу, — произнёс Константин, сверкнув взглядом. — Пей, я говорю! Николай, не желая и дальше портить настроение Константину, переступил через себя и немного отпил. От жара во рту чуть зажмурился, услышал едкие смешки. — Глядите, какой у меня праведный брат, — расхохотался Константин. — И порядочный семьянин в придачу, — наглец довольно хрюкнул и внезапно спросил: — Какие у тебя тайны? У нас у каждого в семье есть свои маленькие тайны, господа. Не стесняйся, расскажи нам, Никс, — Николай молчал, из последних сил стараясь не показывать неприязнь наглости брата и усмешкам графа Милорадовича. — Ну посмотрите, ангел во плоти! Николай под тихий гогот зала поспешил вернуться на свое место и замер каменной статуей, но внутри все пылало от обиды и унижения. А Константин продолжил: — Ладно, главное, что не мужеложец, как этот, как его… князь N. От этих слов Николай тут же выпрямился по струнке, как будто ему в спину вбили кол. — Merde! — крикнул кто-то из зала. — Подставляет жопу адъютанту! — завторил ему кто-то. — И жену оставил в девках, — хихикнул Милорадович. — Красивая баба тухнет без дела! — добавил по-простецки, будто подыгрывая Константину Павловичу. Еще долго обсуждали собравшиеся князя N, его адъютантов и его жену. Липкий страх сковал Николая. Ники вспомнил о Павле, представил, что так обсуждали бы и их роман. Что великий князя подставляет жопу полковнику… Боже, какой ужас! Волна жгучего стыда прошла по телу Николая. Николь безумно корил себя и за похождения в Тульчине, и за письмо с просьбой полковника приехать, и за ежедневные мысли о нём: его открытой улыбке, теплых шершавых руках и чудесных серебряных глазах. Еле досидев еще полчаса, для надежности подождав, пока беседа перетечет в другое русло, Николь сослался на внезапную головную боль и, с разрешения Константина, покинул их общество. Великий князь, покачиваясь, как сосна на ветру, медленно брел по освещаемому лишь редкими тусклыми свечами коридору Константиновского дворца, слушал как за окном воет проморзглый ноябрьский ветер, монотонно стучит дробью мрачный дождь и где-то там далеко волнуется Финский залив. Мысли Ники метались от солнечного Павла к дрянной болтовне света о мужеложстве. Ведра грязи и пахабные насмешки ожидали бы их с Пестелем, если кто-нибудь узнает о романе. Нет, хуже. Если кто-то узнает о грехопадении члена царствующей фамилии, то болтовня о князе N покажется детским лепетом. Николь оперся рукой о стену, пока никто не видит позволил себе поддаться слабости. Николай поджал губы, зажмурился, слеза предательски потекла по скуле — то ли слеза стыда, то ли обиды. «Позор, позор, — думал великий князь, борясь с собой, — ты не мужчина, ты запятнан навсегда!» И тут же вкус губ Павла вспомнился, солено-горький и такой сладостный… Николай Павлович вернулся в смурном настроении, от ненавистного алкоголя и табачного дыма болела голова, сердце щемило раной. На ночь он долго молился, вновь просил избавить себя от наваждения, простить страшный грех… Уже перед сном шептал в подушку в каком-то бесовском опьянении: «Прости меня, прости… Прости меня!..». Шептал то ли Богу, то ли Павлу… С утра великому князю вроде как полегчало — как будто и наглый Константин, и страсть к порочному полковнику были дурным сном. С преданной Шарлоттой, с детьми Николай чувствовал себя иначе. Все было чинно, благородно — как должно. Он улыбался, шутил, играл роль примерного семьянина. Страсти по полковнику запрятал куда-то вглубь сердца, в тайник, где маленький мальчик прятал обиды на Ламздорфа и братьев, возглас отца: «Этот ублюдок не мой» и холод матери. Но вот перед самым уходом в полк вдруг вылезло из тайника еще одно детское воспоминание, Костино похрюкивание: «А что же наш Никс плачет, когда слушает скрипку? Как девочка! Брат мой, это настораживает, где же гатчинская муштра?» «К черту всё, — решил Ники, — и тульчинского демона тоже! Я мужчина, муж и отец, наследник престола, который не имеет право давать волю страстям», — на том он нежно поцеловал Шарлотту на прощание. Однако решимость великого князя жить правильно держалась до тех пор, пока он однажды не прибыл в полк, где его ждал сюрприз. Полковник Пестель собственной персоной. Как гром среди ясного неба. Как лето в ноябре. ~~~ После краткого свидания Павел вышел от великого князя Николая как ни в чем не бывало, привычной ровной армейской походкой, но в душе его клокотали страсти. Пестель подбадривал себя, что, мол, Ники и ранее часто смущался и прятал взгляд, что Ники, конечно же, придет к своему Паше, раз сказал, что жил встречей, но сомнения сбивали, подобного резкому петербургскому ветру. А что если все закончится как с Евгешей? Не всякому мужчине хватит ума принять себя, а тут еще Павел Иванович слишком высоко хватил… Паша бродил по сырому дождливому Петербургу в раздумьях, от Измайловского полка к Мойке, забрел по дороге на ярмарку. Среди снеди, утвари, ярких платков искал подарки семье. Выбрал для сестры Софи шаль на зиму, на миг отвлекся, вспомнил, какая у него умница сестра и как таскал ее на руках маленькую… И голос матушки зазвучал, как та в волнениях о судьбе сына предупреждала: «Милый Поль, смотри, не обожгись». И вновь мысли Павла с неизбывным петербургским ветром кружились вокруг великого князя Николая ~~~ «Мойка 91, парадная 1, этаж 4, квартира 7. Жду тебя. Твой Паша». «Паша» — прошептал Николь с дрожью. Записка успела измяться. Николай то сжимал ее в кулаке, порываясь сжечь и забыть развратного полковника навсегда, то вновь разглаживал и проводил пальцем по по-русски выведенным словам. Почерк порывистый, резкий, как и сам Павел Иванович. «Нет, нельзя и думать! — воскликнул в мыслях Николай. — Выследят, донесут, а потом… мне не жить!» — записка вновь смялась в кулаке. Николай спешно подошел к камину и намеревался выбросить её вовсе, но остановился в оцепенении. Тепло от золотистого пламени, нежно коснувшееся руки, напомнило горячие шершавые ладони Павла. Вспомнились их ночи тайной страсти. Как Павел, ничего не боясь, ловко пролезал к Ники в окно, а потом обнимал и целовал так, что Николь чувствовал себя самым счастливым на свете. А их прогулки по полям, где Ники впервые познал пьянящую свободу… Словно бы до Паши Николь и не жил вовсе, а лишь существовал, как примерный брат, муж, великой князь, скованный железными цепями долга. Как дальше жить Николаю без тульчинского солнца — вечно стыть в холодном Петербурге и бояться лишнего шороха, как бы не разозлить Александра и Константина… Нет, нечто вглубине Николая хотело вырваться из душещей дворцовой жизни хотя бы на пару часов, и как мотылек на огонь лететь к обретенному в Тульчине заперетному счастью. Это нечто билось внутри, выло и скулило, звало к полковнику Пестелю. Николь разгладил записку. Прочел вновь зов любимого и принял решение. Великий князь надел привычную двууголку и чёрную шинель, нарочито уверено вышел во двор Анничкового, к дворцовой конюшне. Конюх, старый солдат, прошедший муштру Павла Петровича и наполеоновские войны, пободострастно отдал великому князю честь. — Вам подготовить экипаж, Ваше Высочество? Николай лишь отрицательно качнул головой. Старался ничем не выдать волнение, оттого хмуро глядел свысока. — Коня, — коротко произнёс великий князь и отвел взгляд в сторону литых чугунных ворот. Вскоре благородный гнедой конь, с вычещенной шоколадной шерстью и расчесанной чёрной гривой, был выведен к великому князю. Николай ловко залез в седло и только чересчур сильно сжатые поводья могли бы выдать его напряжение, в остальном же он выглядел спокойным и чинно-благородным, как всегда. — Вы изволите ехать одни, Ваше Высочество? — не мог не удивиться молодой гвардеец. Николай бросил на этого гвардейца, который на миг показался тюремщиком, как можно более суровый взгляд — тот тут же стушевался и открыл ворота. Великий князь, выдохнув, пришпорил коня и погрузился в сумрак вечернего Петербурга. По полутемным улицам величественной столицы Николай ехал напряженно, постоянно оглядывался. Мимо по Невскому проезжали экипажи — знатные и не очень. Встречались и просто прохожие. Николая нервировало, что его в любой момент мог кто-нибудь узнать. Конечно, не всякий знавал среднего великого князя в лицо, особенно представитель простого народа, но какой-нибудь великородный дворянин — завсегдатай балов высшего света — или же гвардейский офицер вполне могли распознать статную фигуру принца. Николь напряженно сжимал поводья, а конь, словно чувствуя настроение всадника, шёл пофыркивая, недовольно тряс головой с расчесанной гривой. — Тпру, — произнес Николай на перекрёстке и дернул поводья. Гнедой конь покорно остановился. Куда ехать дальше? Продолжить путь по Невскому, рискуя быть узнанным кем-либо из знати или свернуть на Садовую улицу и следовать по менее оживленным, но более опасным для нападения улицам? Что страшнее: толки света или грабитель с ножом? Николай хмыкнул от насмешки жизни — связался же на свою голову с роковым полковником — и с дрожью в сердце свернул налево, решив, что если будет скакать быстро, то никто не осмелится на него напасть. Остаток пути конь преодолел бодрой рысью, в особо тёмных закоулках напряженный Николай заставлял его переходить чуть ли не на галоп. Наконец перед глазами предстала чёрная гладь Мойки, отражающая тёплый свет редких фонарей. Николай выдохнул — копыта коня уже медленнее, и оттого успокаивающе застучали по брусчатке мостовой. Великий князь всматривался в едва заметные в темноте номера домов и через некоторое время приметил нужный. Темно-зеленый, с редкими чугунными балкончиками. В некоторых окнах горел золотистый свет. Где-то там была квартира Паши. Сердце Ники стучало как птица в клетке. Во внутреннем дворе великий князь дрожащими руками привязал коня к столбу, молясь, чтобы никто не вздумал его украсть. Наконец рука великого князя в белоснежной перчатке коснулась резной ручки двери в парадную. Последний шанс отступить и вернуться во дворец. Или же открыть дверь и навсегда пропасть во влечении к мужчине. Минуту Николай пребывал в сомнениях, затем сделал окончательный выбор. ~~~ Павел мерял шагами гостиную, не находя себе места. На столе: бутыль красного французского вина и закуски — итальянский сыр и колбаски. Роскошный медный подсвечник держал четыре свечи, пламя чуть колебалось от сквозняка. От напряжения Пестель порывался достать трубку, но сдерживался, уже зная, как северный принц не любит запах табака. «Где же ты, ангел мой, сокровище моё?» — думал Пестель, периодически поглядывая в окно. Но статной фигуры великого князя все не было. Часы уже отбили девять, приближались к десяти. Пара свеч уже прогорели, и Павел, закусив от напряжения губу, менял их на новые. «Да не придёт он, на что ты надеешься, Поль, — пронеслось в голове. — Ей-богу, веришь в сказки, как юноша». На палец полковника капнул воск, отчего Пестель шикнул, взмахнул рукой. После Павел вновь окинул ищущим взглядом набережную. Великого князя не было. Сердце словно царапнула кошка. Неужто это и правда Божье проклятие — вечное непонимание и одиночество, а любовь — лишь минутная вспышка, как неверное российское лето? Вдруг за спиной раздался аккуратный стук в дверь. Пестель, с дрожащим сердцем обернулся и спустя миг порывисто открыл. На пороге стоял Николай, пашин ангел. Чёрный плащ, двууголка. Голубые глаза сияли, как звезды, а на аккуратных губах мелькнула искренняя улыбка. Мужчины обнялись, с такой силой, как будто не виделись целую вечность. Если бы кто-то увидел их в это мгновение, как того боялся великий князь, то подумал бы, что двое закадычных друзей или два брата соскучились в разлуке. Но Павел предусмотрительно закрыл дверь на ключ, и Николаю было некого опасаться. Ники отпустил себя, он прижимал к себе Пашу, как потерянную частичку своей души. Павел, в свою очередь, со всей страстью обнимал Ники все крепче, порывисто, пылко, решительно и бескомпромиссно, как умел — обнимать, любить и жить — только он, Павел Пестель. Сбивчиво шептал великому князю: — Ники… Ангел мой… Слепившиеся в единое целое фигуры офицеров сила любви толкнула к стене, там, наконец, они поцеловались — впервые в Петербурге. Здесь, в десяти минутах от Зимнего дворца, под строгим взором ангелов, что охраняют город., Николай позволил себе сладость и слабость чувств, забыл все свои страхи, отдался любви, как человек, долго прятавший свои страсти, — любовь охватила его вихрем. Павел же был счастлив, что его любимый Патрокл, его мечта воплотилась в реальность. Мужчины ненасытно целовались, здесь, в квартире на Мойке, на четвертом этаже. Они не знали, куда доведет их страсть, но оказались безумно влюблены друг в друга