Напрасно

      Земля после двухчасового ливня проседала под ногами. Тучи отслаивались постепенно, обнажая синеву утреннего неба. Мокрая трава, сырой запах камня и цветов. Вдали напевал, надоевший всем мотив, гудящий нарцисс.       Соломон присел на одно колено, касаясь могильного камня, вложил в потёртую временем вазу букет цветов. Дождевая вода расплескалась из-за её переизбытка внутри.       Два имени смотрели на него, будто не надписи, а живые лица. Аврор прикрыл глаза, сдержал боль. Он слишком давно научился этому трюку, чтобы позволить себе не прибегнуть к нему. Привычка.       — Люмос, – прошептал он и наконечник палочки загорелся синим светом. Он простоял так минуту, прежде чем заговорить.       — Простите меня, но сегодня я снова поднял руку на вашего сына. Не судите меня оттуда строго, быть может, вы видели больше, чем я. И всё-таки, также вы видите, как я стараюсь изо всех сил сберечь ваших... наших детей. Себастьян совсем перестал меня слушать, отвергает мои слова и попытки защитить. Он считает, что я бездействую, но вы ведь и сами знаете, что Анну не излечить. Я всего лишь хочу, чтобы они оба прожили долгие, хорошие жизни.       Соломой сжал кулаки, напрягся, вспоминая прошедший вечер.       — Мне пришла сова из школы. Сообщили о том, что Себастьян что-то искал в запретной секции библиотеки. И, вопреки его словам, я знаю, что он снова искал там ответы. Я боюсь, что он зайдет дальше, это не конец его пути, и я не знаю, как его остановить. Вчера мне дали разрешение забрать его на выходные домой. Мы повздорили. Опять. Он всё кричал, что его не пугают последствия, что если на кону жизнь сестры, он на всё пойдёт. Он так это сказал, будто дело совсем не касалось его нарушения, он только и твердит об Анне, словно забывая обо всём остальном. Иногда мне кажется, что он и сам не ведает куда и с кем идёт. Для него идея становится двигательной силой.       — «Ты всё не угомонишься, парень!» — строго заметил я. — «Не первый раз ты суешь нос в запретную секцию, а сегодня я узнаю, что и о половине случаев не знал! К добру не приведёт ни один из способов, которые ты можешь там найти. Книги в том архиве предназначены для крайних случаев и для опытных волшебников, а не для малолетних негодяев!»       — Тогда почему ты не поищешь?! — с издёвкой выпалил он. — Из-за дурацких законов аврората? Принципов?       Я старался не поддаваться его манипуляции, кое-как сдержал всплеск гнева, сцепил руки за спиной, чтобы не распустить их. Поймите меня правильно, как можно чаще я пытаюсь говорить с ним о том, что он делает. Говорить, понимать, убеждать в своей правоте. Но он упертый, как дикий гиппогриф! Что мне остаётся?       — Услышь меня: Анну не спасти! — удалось мне произнести это отчаянно, а не угрожающе. — По крайней мере, теми способами, которые ты ищешь.       — Так я найду действенный способ! — рассердился он. Хотел уйти, но я ухватил его за капюшон мантию и швырнул обратно. Вернулся к первоначальной теме спора.       — Что ты искал в запретной крыле? Что нашел?       — Ничего.       — Себастьян!       — Ничего! – повторил он. — Я пошёл туда... — он чего-то мне недоговаривал. Пауза стала тому доказательством.       Почему-то я подумал, что Себастьян мог помогать Оминису найти что-то в архиве. Этот мальчик хоть и очень рассудительный, но никто не знает, когда может пробудиться его темная сторона. И гром бы меня полил, что я говорю так за бедного ребёнка, он мне так же дорог, как Себастьян с Анной. И внутри себя я знаю, что Оминис не пошёл бы в закрытое крыло. Разве что, если наоборот – не Себастьян за ним, а он за Себастьяном. Это объясняет тот факт, что Пивз видел с ним кого-то.       — С кем ты был? Кого защищаешь? Оминиса? — всё же предположил я. — Так я и с ним проведу конструктивную беседу. И, честное слово, Себастьян, если ты кого-то покрываешь, я собственными руками...       — Но я никого не покрываю!       — Ты никогда бы не пошёл на серьёзное нарушение, если бы не имел с этого своей выгоды. Будь честен.       — Я честен!       — Довольно лжи!       Я не хотел наставлять на него волшебную палочку, не знаю, что должно случиться, чтобы я сделал это. Поверьте, я люблю его куда больше, чем могу показать это. Люблю и забочусь. Только мне с трудом даётся это. Не знаю, кого нужно защищать: Анну от Ренрока, или от Себастьяна. А от кого тогда защищать его? От чего? Мною тогда двигала больше растерянность, чем желание наказать его.       Я только прошептал губами заговор и пуговицы на его мантии повыскакивали из петлиц. Себастьян понял, что его ждёт, хотя я не наказывал его так с момента, как ему исполнилось четырнадцать. Он растерянно поднял на меня глаза, а потом его выражение лица стало стремительно меняться. То он стал сердитым, потом разозлился, затем расстроился и, наконец, сдался.       Жаль, единственное, что Анна ушла тогда во двор и не смогла меня остановить. Она до сих пор злится, что я поступил так с её братом. Не знаю, чем теперь её задобрить. Она хорошая девочка, и жаль, что ей пришлось принять свою судьбу. Себастьян бы принял, и жилось всем нам проще, пока живётся. Но нет же, он снова и снова ищет для неё методы исцеления.       Я кивнул ему тогда на кровать, и он сердитый засеменил до неё, как в детстве, не стал просить прощения, или не делать этого. Жаль, по правде, я бы не стал применять силу, если бы он сказал мне «нет». Его поведение я расценил, как признание вины и готовность нести наказание.       У нас обоих сложный характер, вы знаете. Мы когда стыкаемся рогами, уже не расцепить. И хоть Себастьян выполнял моё указание в тот момент, на самом деле, он упёрто доказывал своё. Лицо его вспыхнуло так сильно, что, казалось, вот-вот загорятся веснушки.       Жаль, Себастьян знал, что делать. Короткое промедление позволило ему собраться с мыслями, скинуть мантию и швырнуться её в сторону. А затем и себя на мягкую поверхность. О, Мерлин, он будто читать завалился — настолько неприступный, безразличный.       Меня так вывела из себя такая его реакция, что и не помню, как вытянул ремень. Не понимаю, почему вообще считаю эти магловские методы такими действенными, но ведь раньше они так отлично воздействовали на Себастьяна! Иногда хватало только коснуться угрожающе пояса, как он тут же становился паинькой. Неужели я его запугал? Или он настолько привык? Вроде же не часто так его наказывал. Он ведь мальчиком был шкодливым, но не лез в поистине опасные передряги.       А теперь лежит этот пятнадцатилетний неугомонный ребёнок, словно и не сделал ничего. Даже сделал, и ему совершенно всё равно на то, насколько это было опасно для него, для друзей и семьи. Он защищает Анну не зная, что его находки могут принести ей куда больше вреда, чем то злосчастное проклятье.       Я дёрнул вверх его вязаный жилет и оставил на спине руку по привычке, хотя он и не собирался убегать. Мышцы вокруг позвоночника напряглись, ноги вытянул, упераясь носками в покрывало.       Наказывать его в этом возрасте оказалось жутко неловко, я стоял неподвижно довольно долго, наблюдая, как Себастьян обнимает и мнёт под собой подушку. А потом подумал: «Черта с два, почему я жалею его?! Этот мальчишка только что шнырял по запретной секции среди книг, которые могут его убить и не боялся! А я боюсь, что ему будет больно от ремня?! Боюсь, что обидится на меня?!» И я из всех своих последних убеждений замахнулся и опустил кожаный пояс на его зад.       Себастьян лишь издал этот первый тяжёлый звук: короткий, глухой и безэмоциональный стон. Не хватало, чтобы он ещё так же обыденно прочистил горло, и я бы совсем сдался. Ему было плевать, он злился, не больше, не меньше. Поёрзал на месте, поудобнее укладываясь, поправил под головой подушку, и снова её обнял.       Я ударил снова — в ответ тишина. И после второго, третьего — так же. Вообще-то я и не хотел, чтобы он кричал и просил прощения. Каждый взмах был выверенным движением, призванным, как волшебное существо в самый опасный момент. Но не столько причинить боль, сколько выбить из него всю эту дурь. Это не доставляло мне удовольствия; скорее, это была та тяжелая необходимость, бремя, которое я несу ради его же блага, чтобы вбить в него урок, который он иначе не усвоил бы. Быть может наставление? Или такой себе способ сказать, что я люблю его и хочу обезопасить. Эхо после ударов, тягостное молчание полное упрямства. А затем перебилось дыхание. Через раз вырывался тихий стон, сопение.       — Если бы был способ, Себастьян, — в который раз завёл я этот разговор, — я бы прибег к нему незамедлительно. Но как бы я не любил Анну, темная магия не выход из этой ситуации.       Вместо ответа, после очередного удара, он издал злой смешок, что заставило меня умножить силу.       Я поднимал и опускал руку, вслушиваясь в хлопки. Их монотонность быстро заглушила пыхтение и всхлипы. Если бы вы только знали, как на самом деле мне больно за него. И тогда вдруг я осознал, что ничего не меняю. Осознал, насколько мои действия не влияют на его историю и на его жизнь. Я выбиваю не дурь, а только ненависть к себе, вместо того, чтобы стать ему понимающим дядей. И хоть мне сложно его понять, но его история не изменится от моих действий.       Себастьян повернул голову, посмотрел на меня. Щёки пятнистые полыхали, в глазах испуг и ненависть. Он боится меня и так же призирает. Ненавидит. Я его враг, монстр. Но я его дядя! И пусть я только что причинил ему боль, но я всё ещё его дядя! Ему кажется, что я ненавижу его и делаю это в удовольствие. Почему он не слышит, не видит истины?       На меня нахлынули чувства, пока он вставал, поправлял жилет, поднимал мантию и снова накидывал её. Вдруг в его спине я разглядел того маленького Себастьяна, который собирался впервые в Хогвартс. Такого маленького, смешного. Уж явно не намеревающегося изучать тёмную магию. Его жизнь не сказка, и я не делаю её хотя бы чуть-чуть таковой.       В порыве чувств, я не нашёл ничего лучше, чем подойти сзади и обнять его. Крепко и отчаянно. Сказал: «Не злись на меня. Пойми правильно». А он мне: «Мы говорим на разных языках». И я знаю, что он прав! Мне не понять его неугасаемого пыла, а ему моего намерения защитить. Были бы вы живы, вероятно, нашли способ повлиять, но вы оставили это на меня. Наверное, лучше бы мне было оставаться для них угрюмым дядей автором, который прилетает раз в полгода с интересными историями. И как бы я их не любил, для них так было бы лучше.       Оставалось несчитанное количество слов, которые я хотел сказать тогда Себастьяну, но прежде, чем я успел собрать их в кучу, он вырвался из моих объятий и отстранился. Глаза и щёки всё ещё горели. Обиду не вырвать.       И он ушёл. Собрал вещи, не попрощался. Пошёл обнять Анну и уехал в Хогвартс, оставив после себя только смятую подушку и эту сырую пустоту. Если мне хватит смелости повести себя не просто как опекун, а как повел бы ты – его отец, то я заберу его из школы и запру, чтобы не убегал больше. Тут мне легче будет его контролировать. Но пока во мне сидит только страх и злость на него. И это не последний раз.       Это не конец, я знаю. Все мы знаем. Он вернётся. Другим человеком.