Crimson Traces

Мягкий свет ночной неоновой вывески падал сквозь пыль на барную стойку, освещая гладкую деревянную поверхность. За баром — Ли Феликс, белокурый юноша с веснушками, идеальным профилем и узкими карими глазами. На вид — ангел, но только на вид. Его движения точны, как у танцора, когда он вытирает бокалы. Каждый жест — холодный, осторожный и смертельно тихий. На столе — бутылка виски и два взболтанных стакана. Феликс такой человек — если почувствовал провокацию, он не колеблется. Сам не пьет, но всегда начеку. Уходит последний посетитель. Бар пустеет. Из ветки тени появляется Хван Хёнджин. Высокий, с длинными черными волосами, карими глазами и гладкой кожей. Стиль — не для детективного отделения: рок-очки, скотч на очках, рваные джинсы, золотые цепочки. Сигарета на губе. Выглядит, как будто пришел немного не по адресу. Аккуратно подсвеченный — словно скульптура, которая шевельнулась. Он садится на барный стул. Не сразу обращает внимание на Феликса — сначала осматривает бар, пьет глоток виски. Молчит. Его глаза скользят по бармену. Знает ведь, он не бармен, он киллер.

5 дней до этого

— Хван, иди-ка сюда, — говорит Со Чанбин, лучший друг детектива и тот, кто имеет пиздецкую удачу находить самые заманчивые предложения. В голосе едва заметное напряжение. Хёнджин автоматически выплевывает жвачку в мусорку и заходит, пряча сигарету в карман плаща. Кабинет Чанбина всегда воняет кофе, дешевым одеколоном и документами, лежащими на столе со времен динозавров. Парень сидит, наклонившись вперед, и держит фото. Одно. Глянцевое. Подвинуто ровно в центр стола. — Вот, — говорит Чанбин, — новый киллер. Говорят, точный до чертиков. Это фото, — Со ткнул прямо в глаз на фотографии, — единственная зацепка, но за его голову на даркнете предлагают 70 000 баксов. — 70 000 баксов? Ну-ка, покажи мне эту красавицу, — Хёнджин хмыкает и берет фото. И здесь все становится на паузу. На снимке — он. Нет, не «он-кто-то». Он. Белые волосы, аккуратная куртка, прямой профиль, веснушки рассыпаны до ушей. Сидит на скамейке напротив ресторана, держит в руках телефон, словно читает что-нибудь неважное. Но взгляд мимо камеры. Такой холодный, будто не с этого мира. Присмотревшись, можно увидеть блеск торчащего из рукава куртки клинка. Не показательно. Но достаточно, чтобы понять: этот ангел пришел за смертью. Хёнджин давится воздухом. — Все хорошо? — спрашивает Чанбин. — Нормально, — отвечает он сипло… Ох, еще как ненормально. Универ. Политология. Феликс всегда сидел на последних партах, слушал в наушниках какую-то ересь и играл в шахматы на телефоне. Но ночью… Ночью он мог стоять на коленях, с завязанными глазами, и шептать «еще». Ночью он мог укусить за губу, оставить синяк на шее, рассмеяться в момент, когда должен был плакать. Ночью он был Хеновой слабостью, грехом и чертовым наркотиком. С ним Хёнджин превращал все свои грязные фантазии в реальность. Они были дикими, животными и страстными. Занимались любовью до утра, до крови, до слез и безумных оргазмов. Но это были только ночи. Утром — незнакомцы. Ни имен, ни номеров. И вот теперь — он. Киллер. За которого просят 70 тысяч баксов. — Ты должен его вычислить, — говорит Чанбин, — быстро. На кону огромные бабки. Я тебя знаю, ты его разоблачишь. Единственная информация, которую я успел найти, это то, что похожего на него видели в баре «Saint's End» на окраине города. — Да-а… — Хёнджин прокручивает в голове все, пока не сжимает пальцы на снимке. — Все точно хорошо? — переспросил Чанбин. — Да. Просто… знакомое лицо. Слишком знакомое… Еще и идеальное для оков…

Наши дни

Темная деревянная стойка, приглушенный свет, старый блюз в колонках. Запах виски, лимона и… опасности. Хёнджин сидит, уставившись на барную полку. Пальцы бьют по стакану, нервно, в ритм его пульса. Феликс — тот самый, чертов ангел. Сегодня одет в черную рубашку с немного расстегнутым воротничком, волосы собраны, а на шее серебряный крестик. Он стоит спокойно. Но не очень. Хван замечает: как только он вошел — Феликс чуть, едва дернулся. Это не могло быть совпадение. Узнал? Да ну. Столько лет. Да еще он сейчас не похож на того, кем был. Длинные волосы, кожа как из фильтров, приподняты брови, темные очки и стиль, как у гитариста похоронной группы. Хёнджин знает, что выглядит дерзко. И это ему на руку. Он пододвигает стакан. — Повторишь? Фель кивает и медленно, очень медленно наливает виски. — Раньше не видел тебя здесь, — бросает Хёнджин. Феликс приподнимает глаза, улыбается уголком губ. — А я раньше не видел вас здесь. Джин хмыкает. — Я недавно переехал. Ищу место, чтобы залить обыденность. Бар ок, виски тоже. Бармен симпатичен. Ли молчит, но глаза блестят. Он кладет перед ним стакан, наклоняется чуть ближе — чуть, чуть — и шепчет: — Я тебя узнал, Хван Хёнджин. И здесь у Хёнджина — как удар. В воздухе плывет что-то горькое, как больница. Он моргает, пытается сосредоточиться, но… Головокружение. Он хватается за край барной стойки, улыбается, хоть пальцы уже скользят. — Раскусил быстрее, чем я думал, — тихо бормочет и… исчезает в темноте. Последнее, что видит — это лицо Феликса. Без улыбки. Холодное. Глаза— карие. Глубокие. И уже не те, что в универе…

***

Свет — один. Лампа сверху. Желтая, ломкая, делающая тени на лице глубже, чем нужно. Хёнджин лежал на полу, спиной к стене. Руки — в наручниках, закрепленных к железным перилам, вмурованным прямо в бетон. Первый вдох — тяжелый. Металл вгрызается в запястье. Сердце бьется, но лицо полностью спокойное. — Ну, — хрипло говорит он, — надеюсь, это еще не наш официальный ужин. Феликс сидит напротив, на старом стуле, как на троне. Черная водолазка, растрепанные волосы, руки в карманах. Глаза — те же. Но… что-то в них умерло. — Ты всегда говорил слишком много, — спокойно говорит Фель — А ты всегда слушал, — Хёнджин улыбается. — Особенно когда я просил жестче. Ли встает. Медленно, без спешки. Подходит поближе. В руках — пистолет. Он не целился. Просто держал, как предупреждение. — Отвечаешь четко. Кратко. — А если я… — …Я выстрелю. Не советую проверять. Хёнджин вдыхает. Нахмуривается, но все еще держится. — Первое. На кого работаешь? — Я работаю на себя. — Врешь. — Нет. Просто немного прибедняюсь. Феликс подходит поближе. Упирается пистолетом в его колено. — Кто велел тебе шпионить за мной? Пауза. Лампа мигает. Хёнджин отводит глаза. Секунда. Две. — Мой друг и по совместительству коллега нашел тебя в даркнете. За твою голову дают 70 тысяч долларов. — И ты такой: «О, это же мой бывший секс-фетиш по политологии, давай-ка я грохну его и заберу чертовых 70 тысяч зеленых?» Ты так низко меня оцениваешь?! — Я просто хотел… проверить. Пистолет холодно скользит по его челюсти. Феликс смотрит сверху вниз, тихо бормочет: — Ну что ж. Теперь я тебя проверю. Пистолет в руке Феликса теперь не угроза. Это что-то другое. Символ. Воображение. Продолжение его контроля. Он кладет его на стол сбоку и начинает медленно шагать вдоль стены, поглядывая на Хёнджина, как на пятно на любимой рубашке — слишком знакомое, чтобы выбросить, но слишком раздражительное, чтобы простить. — Ты вообще осознаешь, насколько ты жалок? — говорит он. Голос глухой, немного обиженный. — Ты уже не в универе, Хёнджин. Тебе не девятнадцать. Не пора играть в «прикрути меня и скажи, что я плохой мальчик». Хван смеется. Смех настоящий, хриплый, до слез. — Так что же ты предлагаешь? Устроить брак, сделать семь маленьких подонков, и жить в доме на окраине? Он наклоняет голову. — Что, Ли Феликс, хочешь стать моей законной женой? Пауза. Ликс молчит. Ни слова. Но в глазах — блеск. Какой страшный. Он подходит поближе, опускается наприсядки, чтобы быть на одном уровне с лицом Хёнджина. Смотрит в глаза. Дыхание Феликса — короткое, нервное. — Я, может, и стал бы… если бы ты был кем-то другим, — тихо говорит. — А ты, — хрипит Хёнджин, — все еще злишься, что я тогда ушел? Ликс улыбается. Не радостно. Больно. — Злюсь? Я тебя забыл на следующий день. — Но ведь руки дрожат, — отвечает Хван, и подает запястье в наручниках ближе к Феликсу. — Хочешь еще раз? Привяжи лучше. Я уже стар — надо, чтобы не соскальзывало. Пауза. Феликс резко встает, берет его за подбородок, сжимает пальцами — грубо. Прижимает его голову к стене. — Ты больной урод. — Да ты тоже, — шепчет Джинни. — Просто боишься в этом признаться. В воздухе — напряжение. Глаза в глаза. Один сидит. Второй стоит. И в их промежутке все прошлое: ночные встречи, кровь, любовь, контроль, унижение, поцелуи на утро с запахом пепла. Ликс опускает руку. Уходит. — Я не должен тебя убивать. Но должен хоть немного сломать. Хёнджин откидывается назад и вздыхает. — Такая маленькая комната, а ты такая драма-квин. Феликс берет пистолет. — Тогда начнем с игры. Ли ходит по комнате, как хищник. Пистолет в руках уже не угроза, а просто часть ритуала. Его глаза — две бури. Он следит за каждым движением Хёнджина. И тот в наручниках, с растрепанными волосами и легким воспалением на щеках от напряжения выглядит именно так, как он его помнит. — Тебя возбуждает, когда тебя унижают? — Да, — без колебаний. — Тебя заводит боль? — Если не тупая. Феликс останавливается. Наклоняет голову, улыбается: — Сколько раз ты мастурбировал, представляя, как я держу тебя? — Где-то столько же, сколько ты, держа пистолет у моей головы. Тишина. Воздух стал вязким. Фель подходит поближе, берет Хенджина за волосы, заставляя его задрать голову. — Признайся в чем-то настоящем, — шепчет он. — Не просто свои извращения. А про то, что болит. Хёнджин хрипит. Но не дрожит. Он смотрит прямо в глаза. И говорит: — Я соскучился по тебе. Феликс замирает. Рука все еще держит его волосы. Но сжимает не так сильно. Глаза мигают — сбиты с курса. — Ты издеваешься? — Нет. Пауза. Потом еще одна. А потом тишина, которая лезет под кожу. — Я думал, — хрипит Феликс, — что я для тебя был просто… игрушка. Тело для твоих опытов. — Ты никогда не был игрушкой. — Почему молчал? — Потому что я был слишком слаб, чтобы сказать. И слишком жадным, чтобы отпустить. Феликс опускается. Медленно. На колени. Смотрит снизу вверх — усталый, разбитый, с глазами, которые больше не стреляют, а просят. — Как мне верить пришедшему сюда, чтобы убить меня? — Как хочешь. Но… Хёнджин порывисто тянется вперед. Цепь натягивается, наручники звенят и их губы сталкиваются. Поцелуй — жесткий. Не романтичный. Больше вырывания — злоба, желание, память, жалость, все вдавлено в одно столкновение. Феликс не убегает. Он отвечает. Грубо, словно мстит. Они целуются так, словно это последнее, что им осталось. Будто завтра кого-нибудь из них уже не будет. И, может быть, это правда. Их губы еще горячие, дыхание тяжелое, воздух гудит, будто ударило током. Феликс резко отрывается. Его рука летит вперед — пощечина. Острая, точная. — Ты… Ты всегда был таким. Тебе всегда было все равно, что я чувствую! Тебе только и нужно было — чтобы тебя таскали, привязывали, кусали, душили! А когда я пытался почувствовать что-то настоящее, ты исчезал! Хёнджин хрипло вдыхает. На губе — кровь. — Это неправда… — Это единственная правда, которую ты оставил после себя, Хёнджин. Ликс разворачивается. Подходит к старому шкафу в углу, открывает его — металл скрипит. Он вытягивает что-то кожаное. Бросает его на стол перед собой, не смотря на Хвана Минута молчания. Хёнджин смотрит. Его сердце ускоряется. — Ты… — Да, — перебивает Феликс. — Думаешь, я не помню? Не хотел ли? Феликс медленно возвращается. В его глазах — болезненное удовольствие. — Я дал тебе шанс. И ты снова выбрал игру. Так что получи ее. Полностью. Хёнджин глотает слюну. Чувствует, как холод пробегает спиной. Как в бедрах дергается что-то запретное. — Тебе страшно? — спрашивает Феликс, скручивая плетку в руках. — Да… — тихо. — Но интересно? — До чертиков… Фель улыбается. Та улыбка, которая появляется перед тем, как гаснет свет. Прежде чем начинается грех. — Тогда молчи и почувствуй, что ты сделал со мной, Хёнджин. Комната была темная, но не пустая. Ее наполнял тяжелый воздух — пропитанный прошлым, словно устаревший табак на стенах. В углу — свет из одной мигающей лампочки, словно уставший свидетель старой сцены, которая повторяется снова и снова. Феликс стоял над ним — тихий, как штиль перед бурей. Его лицо не кричало, не ругалось — там было молчаливое оскорбление, изящное и холодное. Он смотрел на Хёнджина, привязанного к перилам, как на того, кто украл у него больше, чем просто покой. — Ты изменился, — тихо сказал он. Но это не было восхищение. Это было приговором. Хёнджин сидел прямо, с наглой улыбкой на лице, но взгляд его дрожал. Не от страха — от предчувствия. Словно сам заманил себя в ловушку, которую давно хотел пройти еще раз. — Говори, — прошептал Феликс, — скажи, зачем пришел. Признай, что ты хотел меня снова. Что весь этот спектакль — только повод снова опуститься на колени, как тогда, в ванной комнате общежития, помнишь? Его голос не был громким, но каждое слово — как гвоздь в грудь. Он ходил кругами, как хищник, и каждый шаг звучал как часы, отмеряющие последние секунды самоконтроля Хенджина. — Ты всегда был слаб, — прошипел он. — Слабый на фантазии. Слабый на прикосновения. Слабый на меня. Хёнджин молчал. Он глотал каждое оскорбление, каждую фразу, словно это была не боль — а единственный способ дышать. Его руки сжаты, челюсти скрежещут. И все же из-под этого напряжения прорывается улыбка. — Я соскучился, — только это он смог прошептать. Ликс сжимает кулаки. Внутри него — буря. Годы молчания, игнорирования, холода. И теперь — признание. Слово, которое когда-то он ждал. Теперь оно звучит как насмешка. — Соскучился? — он наклоняется поближе, их лбы почти касаются, а плетка легко скользит по шее — А тогда почему ушел молча, ни слова, ни взгляда? Удар. Глухой, жгучий прошелся по шее. Хёнджин закрывает глаза. Дышит глубоко. Его не сломаешь быстро — и Феликс это знает. Потому он не ломает. Он играет. Еще один удар теперь по ключицам. Хван шипит, закусывая губу, а Феликс довольно улыбается. Все, что было между ними когда-то, сейчас — сценическая декорация под названием «наказывай меня, потому что я принадлежу только тебе.» Но Ли не торопится. Он держит темп. Заставляет Хёнджина снова и снова отвечать. Верно. Без задержки. Несомненно. — Кому ты принадлежишь? — он расстегивает куртку, поднимает футболку вверх, обнажая грудь. Тишина. — Я не слышу, — сильнейший удар по груди. Багровое пятно быстро появляется на бледной коже. Хван стонет, наблюдая как место удара сразу начинает гореть. Как он соскучился по этим ощущениям! — Хван! Не отвлекаемся, — еще один удар по животу, от которого кожа покрывается мурашками. — Тебе, Феликс, тебе… — вперемешку со стоном говорит Хёнджин. Фель довольно улыбается, потирая плетку. — Так уж лучше. Тишина. Напряжение. Потение в висках. Жажда покорения и страх измены. Феликс садится напротив. Их взгляды на уровне. — И все равно, я не верю. Тишина возвращается. Хёнджин не запирается. Он смотрит прямо в глаза. — Тогда заставь меня доказать это. Феликс молчал. Долго. Невыносимо долго. Хёнджин тоже молчал, но внутри него все кричало. Болело. Пульсировало желанием — не телесным, а тем, которое не выбить ни кнутом: «Останься. Поверь. Возьми меня — не тело, а сердце». Ликс вздохнул. Медленно подошел. Стал так близко, что воздух между ними вдруг стал слишком густым, чтобы дышать. И вдруг — будто кто-то изнутри дернул рубильник. — К черту это все, — прошипел он и впился в Хвана поцелуем, диким, как ураган. Это не был нежный жест. Это был крик. Рев. Поиск справедливости в телесной близости. Его кулаки били Джинни по плечам, не ранить — нет, разбудить. Заставить его прочувствовать каждый год, каждый месяц без него. Каждую ночь, когда хотелось умереть, потому что тот не вернулся. Поцелуй рвал им губы. Руки Феликса дрожали, но он не отступал. Он резко отстегнул наручники. Цепь упала со звоном, как последний гвоздь в гроб образ. — Вставай, — его голос — разбитый, хриплый. Хёнджин встал. Медленно. Не от страха — от уважения. Он не сводит взгляда с Феликсом. Тот подходит сзади. Становится в упор. Щелчки. Холодное металлическое дуло упирается в затылок. — Шаг в сторону — и пуля полетит тебе в затылок. Понял? — Куда я денусь, — его голос — шепот. Но искренний. Честный. Не как у детектива. Как у человека, впервые за долгое время не желающего играть роль.— Клянусь, Ликс. Я не уйду отсюда. Не без тебя. Феликс не ответил. Только держал пистолет. Казалось, он не сдерживает Хёнджина, а самого себя. Если он поверит — опять — и тот исчезнет… Тогда стрелять придется уже не в затылок. А в сердце. Свое. Комната слева была красной. Не просто по цвету — по энергии. За глубоким, горячим, диким ощущением, витавшим в воздухе. Как крик, как страсть, как соблазн на грани боли. Потолок — черный. Стены — как кровь. Воздух пах кожей, потом и воспоминаниями. Вокруг все, о чем мечтает мазохист: плетки, кляпы, веревки всех возможных длин и толщин ярко-красного цвета. Где-то сзади Хван замечает шкаф с масками. В центре стоит кровать: большая, массивная, из черного дерева с красным идеально чистым бельем. Казалось, к ней еще никто не прикасался. Над кровавыми подушками были крепкие серебристые наручники с красным мехом. Хёнджин затаил дыхание. Эта комната была как чужая исповедальня — тут не надо было врать. Феликс жестом приказал: — Ложись. Не крик. Команда. Уверена, как пуля. И Хван ложится. Без сопротивления. Он не раб, но готов подчиниться. Потому что это он. Это Феликс. Тот молча ходит вокруг. Медленно, размеренно. Как хищник, выбирающий момент. Его шаги звучат в груди Джинни. Вместо сердцебиения — ожидание. — Ты все такой же, Хван, — голос Феликса — тихий, словно издевается.— Всегда тянулся туда, где больно. — А ты — всегда знал, как ударить, — выдыхает Хёнджин, уже закрывая глаза, словно готовясь к дежавю. Пауза. Пот катится по виску. Ожидание — жесточайшая прелюдия. — Ты ведь не за мной пришел, а? — шепчет Феликс. — Пришел, потому что запахло деньгами. Как всегда — подчиняешься системе. А не себе. Он склоняется над Хёнджином. Тот чувствует тепло его дыхания на ухе. Но не двигается. — Так скажи мне хоть раз, что хотел меня. А не деньги. Хван открывает глаза. Медленно. — Я всегда хотел тебя больше, чем что-либо в этом блядском мире. Тишина. Тишина, звенящая болезненнее, чем любая плеть. Феликс резко уходит. Его ладонь сжимается. Он не доверяет — ни этому голосу, ни этому признанию, ни самому себе. — Лежи. И не смей двигаться. Хёнджин кивает. И подчиняется. Потому что сегодня это не игра. Это искупление. Резкая темнота. Не та, что за окном. Накрывающая, когда красная лента стирает мир. Феликс завязывает ему глаза — и все, Хёнджин больше не видит. Только слышит. Только чувствует. Остается звук. Тот шуршание ткани, когда Феликс стягивает ленту — не нежно, а с оттенком ярости. Если бы эта лента могла говорить, она кричала бы: «Ты предал. Ты вернулся поздно. Но ты еще здесь» — Как же ты меня бесишь…— шипит Феликс. И это не просто слова — это приговор. Но почему-то он звучит как признание. Дыхание Джина становится более частым, тяжелым. Пальцы уже напряглись еще до того, как наручники щелкнули. Металл сжимает кожу, холодный — как приговор, точный — как поцелуй. Хёнджин лежит, связан, ослеплен, и чувствует все: как матрас пружинит под его телом, как воздух становится густым, как каждый звук — как прикосновение. Он не видит, где именно Феликс. Но ощущает. Кожей. Интуицией. Тем самым пьяным шестым чувством, что всегда подводило, но так сладко. В груди — давление. В животе — тревога. В горле — жгучее ожидание. Его тело — это струна, натянутая до предела. Лишь одно прикосновение — и все сорвется. «Феликс…» — хочется сказать. Но язык прилип к небу. Потому что это не он сейчас управляет. Он отдал себя. Полностью. И в этом было что-то к смешному правильное. Больно. Сладко. Необходимо. Феликсовые пальцы скользят по одежде. Рывком снимают куртку и футболку, оголяя верх детектива. Тот судорожно глотает в предвкушении. — Какой ты хороший, Хван, — смеется Ли, «бегая» пальцами по шее, на которой еще видно пятно от плетки. — Но будешь еще красивее в моих укусах. Хёнджин лихорадочно кивает, будто ему только, что предложили что-то от чего он не может отказаться… Да, все-так и было. Губы Феликса легли на грудь Хёнджина. Он легко мазнул ими, проверяя реакцию. Хван вздохнул, подаваясь навстречу. — Ох, я не думал, что ты такой слабый, Джинни, — мурлычет Феликс. — Я только коснулся тебя, а ты уже дрожишь. Так не интересно. Он резко укусил Хвана за левый сосок, от чего тот выгнулся, хрустя поясницей. Феликс засмеялся, его смех прошелся эхом по комнате, и он продолжил свои манипуляции, помогая себе руками. Хёнджин не видел, но чувствовал все. Темнота, подаренная красной лентой, не лишила его зрения — она только перенесла его внутрь. Каждое прикосновение, каждый пульсировавший на его коже шрам говорил громче, чем глаза могли бы когда-нибудь увидеть. Его грудь жгла. Живот щемил. Кожа была похожа на карту войны — с причудливыми линиями, оставляемыми пальцами, зубами, гневом и поцелуями. Это не боль — это молитва. Мучительная, шепчущая, откровенная. Хёнджин не содрогается. Он лежит. И разрешает. Потому что в этом что-то чистое. Он, наконец, не контролирует. Не думает. Не распутывает дела. Не держа образ. Он связан. И, наконец, свободный. Каждый следует на его теле — как признание вины. За то, что сбежал. За то, что он молчал. За то, что не позвонил по телефону тогда, когда надо было просто сказать «я соскучился». Дыхание Феликса где-то рядом. Горячее. Неровное. С запахом злобы, желания и еще чего-то… более глубокого. Хёнджин не видит, но знает: Феликс рядом. И сейчас не убивает его, а наказывает. А это почему-то пугающе и прекрасно одновременно. Он глотает воздух — неровно, хрипло. Губы растянулись в слабой улыбке. Ибо тело кричит, но сердце молчит. Молчит, потому что больше не нужно говорить. Феликс уже все сказал. Ногтями. Зубами. Поцелуями. И этот хаос — страшный, болезненный, прекрасный. Это и есть ответ. Феликс опустился по дорожке поцелуев к джинсам Хёнджина. — Кто-то уже очень возбудился, — насмешливо шепчет он, замечая напряженный бугорок. Молчание. Ли зубами развязывает тугой ремень, а Хёнджин радуется, что не видит этого, потому что от одной только мысли, член больно ныл. Феликс не спеша снял джинсы с любовника, разглядывая мокрое пятно на боксерках. — Айайай, детектив, — шепчет на ушко. — У вас встает на киллера. И что ваши коллеги скажут на это? Рука легла на возбужденную плоть и больно сжала мошонку. Хёнджин вскрикнул, закусывая губу до крови. — А теперь будь добр, — Фель слез с него, куда-то ушел и через секунду вернулся. — Побудь немного тихо. Джин почувствовал, как его рот завязывают кляпом. Темнота стала еще глубже. Он и раньше не видел, но теперь не мог даже говорить. Кляп лег в рот как печать молчания, безвозвратная и почти ритуальная. Феликс не просто заставил его умолкнуть — он отобрал последнюю опору. Руки связаны. Глаза закрыты. Рот запечатан. Мир свернулся к точкам соприкосновения, пульсам боли, горячему дыханию на шее, затекшим мышцам. Он уже не являлся детективом. Не был охотником. Даже не был мужчиной. Он был чутьем. Чистым, голым, уязвимым. Паника проскользнула в грудь холодным глотком. Но остановилась на грани. Там, рядом с ней, жажда. Ожидание. Тайное, запретное удовольствие от того, что все, наконец, не в его руках. Что кто-то другой решает. Управляет. Рвет и целует одновременно. Он не мог ничего сказать — и именно поэтому чувствовал больше. Не мог посмотреть — и потому мир стал глубже. Не мог вырваться, и потому тело растворилось в повиновении. Глухо стонал внутри, глубоко, не от боли, а от этой дикой нужды быть полностью увлеченным, полностью снесенным с себя. Он был узником… которого никогда не хотели увольнять. И, возможно, это то, чего он всегда хотел. Тишина говорила громче любых криков. И в этой тишине он наконец-то услышал себя. Феликс снова не спеша снял тугие боксерки, открывая себе вид на возбуждающий член из которого стекала смазка. Ли облизнулся, собирая ее пальцами. — Проверим, не ухудшился ли твой вкус, — пьяно шепчет он, а его губы ложатся на пах. Хван давится, хочет застонать, но кляп не разрешает, а наручники не дают брыкаться. Он полностью подвластен Феликсу. — Ммм, так не интересно, — улыбнется Ликс своей фирменной улыбкой и аккуратно снял кляп. На щеках детектива можно было заметить красные следы.— Мои пальцы будут лучше любого кляпа, не считаешь так? Уста Хёнджина, только что освобожденные из темной тишины кляпа, даже не успели наполниться воздухом, как вместо него вошли пальцы — теплые, решительные, молчаливые. Они скользнули внутрь, словно не спрашивали разрешения, а вспоминали старые права. Сначала это был дискомфорт. Тело дернулось, горло сжалось, гордость внутри сопротивлялась, как последний бастион. Но эта гордость давно прогнила. Вся она — ржавая и показная. Как только пальцы коснулись неба рта, в Джинне что-то показалось. Нет, не сломалось. Не разбилось. А именно показалось — смиренно, сознательно, с едва заметной дрожью Он был не просто готов выдержать — он хотел. Хотел этой близости, этой тишины между телами, когда единственное, что говорит, прикосновение. Это было унижение, безусловно. Но одновременно и признание: он доверяет Феликсу даже в таком состоянии, доверяет ему дрожь мышц, биение сердца, то пустое пространство в груди, которое никто не заполнял с того момента, как Феликс ушел. Хёнджин всхлипнул, но не от боли. Он был благодарен. За то, что снова стал ничем в руках того, кем так никогда и не перестал быть очарован. Феликс скользил губами и языком по дергающемуся от его ласк члену. Хван послушно посасывал пальцы, давясь собственной слюной, пока внизу его член заходил в глотку Ли. Это был акт полного контроля, от которого Хёнджину перехватывало дух. Пальцы дребезжали глотку, но он и не думал их отпускать, пока его член так же бился о стенки рта Феликса. Хёнджин дрожал от таких ласк, чувствуя, что еще немного, и он дойдет до разрядки. Вот только Фель тоже это почувствовал, поэтому резко выпустил член из своего рта, целуя его напоследок. Хван резко брызнул слезами, давясь пальцами. — Ох, что случилось? — Феликс поднимается, собирая слезинки ртом. — Не дали кончить? Он вытягивает пальцы изо рта детектива, и тот, хныкая, шепчет: — Ликси, пожалуйста… — рот спазмировал от недавних пальцев. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — прошептал в ответ Ли, скользя пальцами по груди, касаясь сосков. — Возьми меня, умоляю, — всхлипнул Хван. — Я хочу почувствовать твой член в себе. — Какой ты молодец, — улыбнулся Феликс. Он резко встал, а Хёнджин слышит, как шуршит одежда. Затем Феликс роется в тумбочке, достает флакончик со смазкой и пачку презервативов. В воздухе резко запахло малиной. Феликс выдвинул себе на пальцы большое количество субстанции и вернулся на кровать. — Расслабься, — прошептал он, разогревая ее между ладонями. Хёнджин поддался вперёд, раскрывая ноги. Он доверял Феликсу, доверял так, как никому. Этому киллеру-садисту. Феликс аккуратно ввел один палец в колечко мышц, двигая им. Хёнджин замычал и дернулся. — Потерпи, Джинни, — ласково прошептал Ликс, массируя стенки ануса. Джинн закусил губу, пытаясь сконцентрироваться на собственных чувствах. Вскоре вошел и второй палец, а за ним третий и четвертый. Феликс уже не церемонился, ускоряя темп, вырывая из любовника громкие стоны. — Твои крики — лучшая мелодия, — прошептал он, покусывая бедра Хёнджина. — Феликс, умоляю! — вскрикнул Хван, извиваясь как балерина. — Что такое, Джинни? — Возьми меня. Пожалуйста! Феликс засмеялся, вытаскивая пальцы из ануса. — Я дам тебе то, что ты просишь, — прошептал как демон и облизал собственные пальцы. Чертовски сексуально… Он закинул одну ногу Хёнджина себе на плечо и вошел до конца, вырывая из детектива крик. Наконец-то! Это чувство наполненности, приятная боль и возбуждение. Хёнджин закусил губу и стонал, пока его рот снова не закрыли кляпом или пальцами. Ли тяжело дышал, двигаясь во Хване. Их акт — не любовь и даже не секс. Это гром, рвущий небо пополам. Это голые провода на мокром полу. Это годы молчания, тоска по теплому, умноженная на ненависть и воспоминания, чешутся под кожей. Феликс схватил Хёнджина за талию до красных следов, падая ему на грудь, кусая его повсюду куда дотянется, шепча на ухо разные гадости, от которых Хван только громче стонал. Они дерутся — не кулаками, а телом. Душами. Слезами. Поцелуи — не нежность, а укусы. Прикосновения — не «пожалуйста», а приговор. Каждое движение — это шрам. Это ответ на «где ты был?». Так «почему ты ушел?». Так «почему, черт возьми, я до сих пор не могу тебя забыть?» Они падают в пропасть вместе. Без парашютов. Без гарантий. Без права на побег. И, несмотря ни на что, между этими обломками, криками, плетением и вспышками — что-то прорастает. Живое, диковатое, настоящее. Может быть, любовь. Возможно, проклятие. Но точно — не безразличие. Кульминация накатыла как буря на горизонте — неожиданная, громкая, неизбежная. Она не о теле. Она о сердце, которое слишком долго было в клетке, которое научилось молчать, сжиматься, бить об ребра без права на ответ. Феликс сжимал Хёнджина так, будто пытается собрать себя самого из обломков, которые тот оставил после себя когда-то. Его движения жесткие, грубые, но внутри — что-то дрожит, как крыло бабочки в шторме. В его дыхании — злость, в его поцелуях — месть, а в его теле — любовь, которая всегда была проклятием. Хван чувствовал все: каждую эмоцию, каждый спазм, каждую ноту тела, каждое теневое движение души Феликса. Его глаза закрыты, но он видит больше, чем когда-либо. Он молчит, но его сердце взывает. И когда волна накрывает их обоих, они не убегают. Они кричат. Вместе. Это не просто оргазм. Это исповедь. Это катарсис. Это взрыв всех сдержанных лет, когда они притворялись, что смогли отпустить. А на дне этой дикой волны — сладость. Не телесная, а душевная. Горько-сладкая, как правда. Как кофе без сахара, согревающего после ночной грозы…

***

Через несколько минут все утихает. Только дыхание. Только сердце. Только эхо того, что между ними произошло. Хёнджин лежит распластанный, словно после шторма. Его тело тяжелое, расслабленное, запястье ноют, но он улыбается. Но улыбка — не об удовольствии. Она об облегчении. О том, что всё ещё можно. Что хоть на мгновение, но Феликс снова был рядом — настоящий, живой, не как призрак из прошлого. Феликс одевается молча, сосредоточенно. На секунду, кажется, что эмоций уже нет, но потом, не оглядываясь, говорит: — Нужно пошарить в даркнете. Хочу знать какой гад поставил на мою голову такую низкую цену. Хван смеется. Мягко, устало, но искренне. И после паузы шепчет: — Мы еще встретимся? Фель останавливается. Тишина зависает между ними — словно секунды растягиваются в годы. Он будто что-то взвешивает , обдумывает, взвешивает внутри себя между умом и сердцем. И тогда, с неожиданной легкостью, прыгает обратно на кровать. Целует Хёнджина в угол губ — легко, нежно, будто не детектив, который должен его убить, а просто… парень, которого он любил. — Увидимся, когда снова захочешь убить меня, — шепчет он и уже почти идет. Но рука удерживает его. Сильная, упрямая. — Я забронирую столик. Вечер. Итальянская кухня. Центр. Придешь? Феликс приподнимает брови, удивленно. И потом улыбается. Не вызывающе, не иронично, а по-человечески тепло. — Попробую выкроить часок… Для тебя. Их последний поцелуй — не страсть. Не игра. Это прощание, которое не хочет быть последним. И Феликс исчезает, как тень. А Хёнджин еще долго лежит, глядя в потолок. Улыбающийся, счастливый к костям. До абсурда. До смерти…

THE END