In complete darkness.

      Ночь всегда делает нас более откровенными. И неизвестно, что тому причина: тяжелый рабочий день, не оставивший сил для притворства, или сам факт наличия сумерек, автоматически сбрасывающий маску. Илья не знал, и незнание было одной из причин его скептического отношения. Одной, но не главной. Главная, конечно, заключалась в том, что ночь, каким бы то ни было образом, высвобождала ту часть его человеческого тела, которую он обычно так тщательно скрывал — слабую. Ту, которую не уничтожить ни одним из методов отца, и не изгнать ни одной тренировкой. ***       Прошлая неделя выдалась тяжелой: во всех планах. На носу был матч с командой, в разы сильнее их прошлых соперников, на учебе завал, ежедневно по две командные тренировки, но для него — по четыре. Собственная инициатива, вызванная уже привычным страхом проиграть. К концу недели он почти полностью лишился аппетита, сна, и нормального настроения (первого — из-за волнения, второго — из-за кошмаров, последнего — из-за всего предыдущего). В день перед матчем, который был занят поездкой и сборами, больше походил на труп.       Кошмары, одолевшие его в отеле — потому что сил сопротивляться сну больше не было — даже не удивляли, а, скорее, напротив. За этот короткий срок они будто превратились в обязательную, неотъемлемую часть его жизни, которую он ожидал в напряжённом молчании, как ожидают вердикта те, кто уже знают, что обречены.       Было ощущение, что в этом сне все чувства обострились минимум в тысячу раз. Тело полыхало, видимо от накрывшей лихорадки, а голову то и дело прошибало пульсирующей болью, но проснуться Тихонов не мог.       Ему снился игровой корт: через окна уже ярко светит поднявшееся солнце, сетка туго натянута, а через ее мелкие квадратики видно лица команды противников.       Начинался второй тайм, но числа на табло не радовали: пятнадцать очков против двадцати пяти не в их пользу. Илья оглядывал лица окружающих его людей, и те оказались до странного четкими: серьезное, но искаженное гримасой волнения лицо тренера, раздраженное — Кости(до этого он, кажется, столкнулся с кем-то из команды напротив), обеспокоенное состоянием друзей Ромы, и у одного лишь Юры, оглядывавшего корт, привычно равнодушное. Илье даже показалось, что его выражение скривилось в презрение, когда он дошел до него, но эту мысль он предпочел игнорировать, по крайней мере сейчас.       Звучит свисток, его подача. Мяч в руке ощущается как тот, что ему удавалось держать в боулинге. Он подбрасывает, чувствует жжение в запястье, секунда, другая...удар! Слабо. Мяч едва ли пролетает метр, падая с позорным звуком.       Илья отходит, чувствуя на себе сразу несколько осуждающих взглядов, но сил чтобы на них ответить в себе уже не находит. Игра продолжается, но не более удачно. Время тайма кажется давно перевалило за двадцать минут, но без улучшений. Он мажет по мячу так, как не мазал даже в младшей школе. Это замечают все, но комментировать пока не спешат. Все, кроме Юры. Юра тихим шепотом обматерил его минут пять назад, когда тот помешал ему отбить. Чувство времени давно размылось в собственной голове: теперь он, кажется, существовал от свистка к свистку.       Последние минуты завершающего тайма. Он уже не чувствует ни рук, ни ног, но это мало кого волнует, потому что сейчас вновь его подача. Он с особым усердием повторяет выученные наизусть движение, и кажется даже не дышит, наблюдая за траекторией полета мяча, но... Это все бесполезно. Он отдает последнее очко команде противника. Чувствует, как внутри поднимается почти первобытный ужас от совершенного, с силой замахивается, в попытке ударить что угодно — хоть себя, хоть что-то или кого-то рядом.       И просыпается. Холодные пальцы на собственных пламенных действуют почти что отрезвляюще, заставляя повернуться к их обладателю. В кромешной темноте номера, которую с трудом разбавляет одинокая настольная лампа в тридцати сантиметрах от них зрение отказывается фокусироваться, но мозг делает это быстрее. Илья понимает: это просто Юра. Просто Юра, который почему-то соскочил со своего дивана, и теперь сидит на корточках у кровати, теребя его за пальцы. Просто Юра со своим привычно скучающим выражением лица, которое на секунду разбавило что-то, смутно напоминающее волнение.       — Живой? — с ощутимым смешком в голосе спрашивает он, но положения, тем не менее, не меняет. Разве что пальцы отпустил. Илья этот факт отмечает с легким сожалением, но не из-за разорванного контакта, а того, что он потерял источник холода, лежа между прочим с температурой.       — Будто не видно, — хрипит он, не сводя с Исаковского недовольного взгляда. Ерзает в постели, в попытке найти удобную позу и новый охладитель. Находит по истечении минуты: засунув одну руку под подушку, а другую свесив с кровати, подушечками пальцев поддевая пол.       Юра свое место покидает так же, направляясь обратно к дивану, пожимая на ходу плечами:       — Кто тебя знает, — вновь начинает он, запрыгнув на свое место, — выглядишь, к слову, не похоже.       Тихонов лишь фыркает куда-то в подушку, но ничего не отвечает. И без Исаковского с его мерзостным характером тошно. Но его это, кажется, и не смущает. Тишина длится не дольше пары минут, прежде чем Юра вновь открывает рот.       — Кошмары? — от его будничного тона Илье хочется рассмеяться. Спрашивает так, будто для него это одно и тоже с тем, чтобы спросить который час. Он не видит его лица, но готов поклясться, что на нем точно отражается вся та насмешливость, которую он не вместил в интонации. Злорадствует.       — А то сам не знаешь, — на выдохе произносит он, все еще внимательно вглядываясь в чужую макушку. — По приколу посреди ночи подорвался.       Юра тихонько хмыкает и качает головой, по-видимому, разочарованный подобным ответом. Илья и этот невинный жест толкует по-своему, но вступать в перепалку не спешит. Способность ясно мыслить, кажется, потихоньку к нему возвращается, а вместе с ней и вопросы насущные.       — Расскажешь Роме, или хоть кому-либо — уб...       Договорить, впрочем, не успевает. Исаковский громко фыркает, спешно меняя собственное положение — теперь лежит так, что руки собраны на подлокотнике, и лицо обращено к нему самому — в попытке и здесь вставить свои пять копеек:       — Да знаю, говорил уже. Нет мне дела до твоих скелетов.       Илья удовлетворенно кивает, но       ничего не говорит — не потому что не хочет, а потому, что не знает, как продолжать этот диалог, который по ощущениям теперь целиком состоит из колючек. Они снова молчат, но теперь по-другому. В воздухе не неловкость, а ядовитый газ — чем дольше молчишь, тем глубже он впитывается в кожу, подкармливая раздражение и ненависть. И на этот раз Илья сдается первым.       — Сам ведь тоже не спишь, — куда более спокойным, и, почему-то тихим тоном начинает он. Видит, как Исаковский чуть приподнимает брови, выражая то ли удивление новым руслом разговора, то ли заинтересованность, и спешно продолжает: — Поди тоже из-за игры?       За эти секунды лицо Юры переживает по меньшей мере десять метаморфоз, но он все же не выдерживает: смеется, тихо и быстро, в попытке замаскировать собственный порыв под видом кашля, будто не желая оскорблять глубокие чувства Тихонова касающиеся этого события. Илья, кажется, и сам осознал всю глупость сказанного, потому и лезть не стал — молча ждал, пока тот наконец успокоится. Долго ждать, к слову, и не пришлось: Исаковскому хватило минуты, чтобы восстановить прежнее самообладание. Он откашливается прежде, чем вновь заговорить, и его голос, пусть и спокойный, кажется Тихонову до странного хриплым.       — Нет, не из-за этого. Я просто еще не ложился, — он рассеянно указывает на столик рядом с диваном, где лежит открытая на середине книга — кажется, все тот же “Портрет Дориана Грея” — которая прежде Илье в глаза не бросалась.       Он фыркает, когда отвечает с нескрываемым осуждением:       — А завтра будешь ходить как труп.       Юра лишь пожимает плечами, позволяя себе небольшую улыбку, будто всем своим видом показывая кто из них действительно похож на труп сейчас и будет таковым после. Он молчит на протяжении нескольких секунд в глубоком раздумье, как бы силясь понять, как лучше сформулировать следующий вопрос.       — А ты, значит, из-за игры?       Старания его, впрочем, оказываются напрасными, потому что Илья все равно смотрит на него в молчаливом недоумении. Понимание вопроса приходит не сразу, то ли из-за медленной работы мозга после пробуждения, то ли из-за странно поставленного в лоб вопроса.       — Из-за чего же еще, — отмахивается он спустя мгновение, с явной неохотой в голосе, потому что молчание еще больше подтверждало бы его ответ.       Разрывает зрительный контакт, потирает переносицу. Юра медленно и часто кивает, протягивая долгое “м”, будто всем своим видом силясь показать, что понимает. Не понимает, думается ему. И вряд ли когда-либо поймет. Разговор, кажется, полностью исчерпал себя, поэтому он снова возится в кровати, высвобождаясь из паутины одеял и простыни, что так ловко его опутали. Садится, прикрывает глаза. Голова все еще болит. Он думает, что вряд ли снова уснет сегодня и жалеет, что поблизости нет телефона, чтобы проверить время.       — В детстве мне тоже часто снились кошмары, — голос Исаковского тихий, но Илья, который по-видимому успел позабыть о его существовании в принципе, едва не подпрыгивает. — Сейчас вообще-то тоже, но сейчас они не такие частые и интересные.       Тихонов молчит, едва заметно кивая, и всем своим видом показывает, что слушает. Не из вежливости, а потому что ничего интереснее в темном номере не находит. Да и вообще, слушая о чужих бедах, свои быстро забываешь. Юру же будто и не особо волновало, слушают его или нет. Он говорил каким-то общим потоком, и Илья понимал: не для него, для себя. Тот как-то мечтательно улыбается, чуть прикрывая глаза, продолжая рассказ:       — Я не шел к маме, как, наверное, делали другие дети, не накрывался с головой, игрушки не обнимал... У меня был свой метод. Я окружал себя всем, что любил: игрушка-медведь, любимая книжка, фотографии. Смотрел на них до тех пор, пока не засыпал. Мне почему-то было достаточно того, что они рядом, чтобы ощутить спокойствие.       Он смеется, но на этот раз не дольше секунды, и вновь пожимает плечами. Смотрит на Тихонова какими-то не своими, но ужасно красивыми, блестящими глазами.       — Я не знаю, зачем это говорю. Думал, может, и тебе поможет. — Усмехается, окончательно стерев с лица то чудное выражение, с ехидством отмечая: — Хотя, волейбольного мяча в номере нет, так что вряд ли.       Илья лишь цокает, но не находит в себе ни сил, ни желания ответить что-то достойное. Этот короткий монолог позволил взглянуть на новую, по-своему интересную ипостась Исаковского, и ему понадобятся по меньшей мере сутки, дабы полностью переварить всё услышанное и увиденное этой ночью.       Он смотрит, как Юра наконец закрывает книгу, окончательно оставляя её на столе, поправляет диванную подушку, всем своим видом показывая, что готовится ко сну. Тихонов прокручивает в голове события сегодняшнего вечера, особенно заостряя момент их заселения. Когда все разошлись по комнатам, а их с Юрой — уже привычно — определили в одну, тот даже не начал спорить, с порога приступая за обжитию дивана. Илья, ярый защитник собственных личных границ, спорить не стал, но с лёгким укором отметил, что кровать в этом отеле больше всех предыдущих почти вдвое, так что они вполне могли уместиться, не стесняя друг друга, и с тем же чувством слушал после разговоры команды на тренировке, когда Рома осуждающе рассказывал, что Костя снова будет храпеть ему в ухо.       Внутренняя борьба длится не долго. Ему хватает трех секунд. По истечении этого срока, Илья раздраженно цыкает, вздыхает, но все же говорит:       — Можешь лечь здесь. Я все равно теперь вряд ли усну.       Исаковский мгновение смиряет его взглядом, в котором читается молчаливая благодарность. Мнется не долго, будто не желая упускать заветную возможность. Улыбается, и какой-то особо забавной, по крайней мере в глазах Тихонова, торопливой походкой обходит кровать, в поисках удобного местечка.       — Раз сидишь, выключи лампу, а? — через плечо бросает он, уже устроившись на своей части, которая в разы превосходила в размерах его собственную. Юра наглел вообще очень быстро, и он это замечал, но сегодня предпочел не комментировать. Усмехнулся уголком губ, но просьбу выполнил. Лампа щелкнула, и их крохотный мирок, умещающийся в комнате пять на пять метров, окончательно погрузился во тьму, тянущую руки с каждого потайного уголка. Дышать стало снова тяжелее.       — Спокойной ночи.       Илья поворачивает голову на звук, который дважды послужил крохотной лампочкой в его голове, и позволяет себе наконец улыбнуться. Исаковский не удосужился повернуться, и теперь он в своем сидячем положении видел только его сгорбленную спину и растрепанную копну волос, но ему хватало и этого.       — Спокойной.       Краем глаза он замечает легкое движение, и понимает, что Юра для чего-то кивнул и улыбается снова. Голоса никто больше не подал.       Исаковский уснул спустя двадцать минут, он сам не спал по меньшей мере еще два часа — непозволительная расточительность собственного времени, которую раньше он себе не так уж часто позволял. Он думал: с каждой утекающей секундой все меньше про матч, и больше — про человека рядом. Человека, из-за которого он совершенно потерял покой с момента его появления в команде. Человека, из-за которого он каждый божий день терзался в раздумьях о том, что с ним, с Ильёй, происходит. Отчасти, он, наверное и понимал. Но понимание и его желание — разные вещи. Разные, и слишком сложные для обдумывания ночью. Поэтому он предпочел вариант попроще: прислушаться таки к совету Юры (пусть и впервые за, кажется, всю жизнь). Прислушаться и позволить себе взглянуть более трех секунд на единственного человека в его жизни, вызывающего спектр эмоций от ненависти до едва уловимой симпатии.       Казалось, что в их номере время застыло навечно, сведя их роль до банально простой: человека и его молчаливого наблюдателя. Но и время, и солнце, были безразличны к его чувствам и терзаниям; уже начало рассветать. А солнце по своему обыкновению действовало на людей так же, как на вампиров: обволакивало каменной коркой, не желая ее разрушать до наступления сумерек. Он и сам уже чувствовал эту корку на себе. С трудом оторвал взгляд, моргал, часто и долго. Сейчас как минимум четыре утра. Ему срочно нужно поспать.       Тело рядом пошевелилось в такт собственному: пока Илья пытался встать на уже затекшие ноги, Юра переворачивался на другой бок. Тот что-то мычал, но разобрать ему не удалось. Тихонов решил, что это какая-то особенность его сна, и не стал обращать внимания.       Дважды за эти несколько часов повторилось одно-единственное действие. Дважды он почувствовал одно и тоже. Он медленно повернул голову в сторону Исаковского, который все так же безмятежно спал, даже не подозревая, что в своём глубоком сне схватил не кромку одеяла, а чужую руку. Илья вздохнул. Возможно, высвободись он, Юра бы и не проснулся, а он бы отправился на диван, как и хотел минуту назад. Возможно, но ведь не точно. Да и если совсем начистоту, он не хотел.              Поэтому он позволил себе последнюю на сегодня роскошь. Позволил себе наконец прилечь, откинуть мысли поважнее до окончательного наступления утра. Глаза давно привыкли к потёмкам и теперь лицо человека напротив он видел поразительно точно. Даже если бы не видел, он, кажется, за эту ночь уже выучил это лицо, и мог восстановить его образ даже ослепнув.       Исаковский дышал часто, а спал не так спокойно, как мгновение назад. Он видел, что это из-за прядей волос — в эту ночь Юра их почему-то не собрал — которые растрепались и теперь липли к лицу. Рука будто против воли потянулась к чужому лицу: легким, почти невесомым прикосновением он убрал одну крупную прядь, откидывая её назад. Улыбнулся, когда по истечении нескольких секунд лицо Юры разгладилось, вновь принимая умиротворенный вид.              Он, кажется, так и уснул: с улыбкой на губах и чужой холодной рукой в собственной теплой. Он ещё не знал, что завтра ни Юра, ни он, ничегошеньки не забудут. Что матч благополучно выиграют и в последующие раза засыпать будут так же.