тихая мольба.

Паб «Гаррисон» был полон шума и дыма, но их уголок, затерянный у дальнего окна, куда никому не было дозволено соваться, казался отдельным миром. Томас сидел, откинувшись на спинку кресла, пальцы медленно водили по краю рюмки, оставляя на стекле едва заметные следы. Виски в ней почти не убавилось — он пил сегодня не для того, чтобы забыться, а скорее для ритуала, для чего-то, что скрепляло его с этим местом, с этим моментом. Душанна сидела напротив, и слабый свет лампы над столиком падал на ее лицо, выхватывая из полумрака усталые морщинки у глаз, легкую небрежность в пряди каштановых волос, выбившейся из пучка. Она сняла очки — делала это только здесь, только при нем, когда не нужно было всматриваться в чьи-то раны, выслушивать чьи-то исповеди или копаться в медицинских карточках с мелким текстом. Ее пальцы, обычно такие точные и уверенные в работе, теперь медленно кружили по влажному от конденсата стакану, рисуя невидимые узоры. Она не пила, нет. Даже в этот вечер ее стакан был наполнен водой. — Ты сегодня молчаливее обычного, — сказал он. Его голос был тише, чем шум вокруг, но она услышала. У него был чертовски хриплый и спокойный, монотонный голос. Томми не поднимал на нее глаз, лишь подпалил сигарету, затягиваясь. Она посмотрела на Томаса. В карих глазах ее была не только привычная усталость — глубина, в которой он тонул каждый раз, когда решался посмотреть дольше, чем того требовалось. Карие, вечно умоляющие глаза. — А ты наблюдательнее, — ответила она, и уголок ее губ дрогнул в полуулыбке. На сегодняшней смене она дико устала, отпахав как лошадь, потому сил на долгие утомительные разговоры не хватало. Только на мягкое движение губ. Тишина между ними была теплой. Это была не та неловкая тишина, но тишина родственная, когда не нужно слов, чтобы понимать. Она не давила, не требовала разговоров — просто была, как одеяло, наброшенное на плечи холодным вечером. Он не любил, когда ему балаболят под ухом, когда его зашлаковывают ненужной информацией под соусом лести. — Как там твои пациенты? — спросил он, хотя уже читал ответ в ее глазах. Было ли ему интересно знать о ее пациентах? Да черт с ними. Она вздохнула, и ее плечи опустились чуть ниже, будто под невидимым грузом. Даже будучи врачом, пройдя войну во Франции, собственными руками убивая людей и пытаясь вытащить других с того света, она все еще тяжело переносила муки своих пациентов. — Живут, — сказала она. — Одни — лучше, другие — хуже. Он кивнул, и его взгляд скользнул по ее рукам — слегка пухлым, с заметными шрамами от случайных порезов и царапин, проскакивающим сквозь полупрозрачную ткань ее рубашки, с коротко подстриженными ногтями, без колец, без украшений. Руки, которые держали скальпель и бинты, руки, которые умели быть нежными. Руки, которые тоже убивали. — А ты? — спросила она, ее голос был мягким, как самое нежное прикосновение. — Что «я»? — Как твои раны? Он замер. Никто не спрашивал его об этом. Никто не смел. — Какие раны? — монотонно пробормотал он, но это звучало уже не как отговорка, а как признание. Она не ответила. Просто смотрела. И в ее взгляде не было жалости — только понимание. Он опустил глаза на свои руки — на костяшки, покрытые тонкими рубцами и шрамами, на пальцы, которые так часто сжимались в кулаки до побеления, которые держали револьвер чаще, чем хватались за ручку двери собственного дома. — Заживают, — сказал он наконец, и это было почти правдой. Какие-то раны заживают, какие-то остаются с тобой навсегда. Она кивнула, будто поверила. Или просто решила не спорить, ибо был ли смысл? Музыка в пабе сменилась — теперь играло что-то медленное, с хрипловатым саксофоном. Душанна обреченно вздохнула и отодвинула стакан. — Мне пора. Завтра ранняя смена. Он не стал удерживать. Просто поднялся вместе с ней, и их тени на стене слились в одну — на мгновение, всего на мгновение. Но его было достаточно, чтобы он невольно вдохнул ее привычный запах — лавандовое масло. Гребаное лавандовое масло. Оно преследовало его постоянно с их первой встречи. Она будто вылила несколько бутыльков на все свои вещи, на всю мебель в кабинете. Но он не мог жаловаться. Порой он подкладывал пропахший лавандой пиджак на подушку перед сном, и кошмары навещали его чуть реже в такие моменты. Она надевала пальто, пока Томас наблюдал за ее постоянно дрожащими руками. Он понимал, что это пережитки прошлого, от которого она так неустанно бежит. — Иди осторожнее, — сказал он. Томми редко провожал ее до дома, в любом случае пара-тройка его людей следовали за Душанной по пятам, приходя к Томасу обратно со словами «Добралась.» Он редко провожает ее не потому что не хочет. А потому что понимает, что вряд ли сможет уйти от нее обратно. — Угу, — улыбнулась она, устало, из последних сил. Они не обнялись, не поцеловались. Даже руки их не коснулись друг друга, как обычно это происходило в подобные моменты, когда его пальцы отчаянно пытались коснуться ее. Но когда дверь за ней закрылась, Томас почувствовал, как что-то внутри него сжалось — теплое и болезненное одновременно. Он вернулся к столу. Виски все еще наполнял рюмку, но теперь он пил его уже не для ритуала, а чтобы смыть с губ вкус всех несказанных им слов.