Юха

Два змеино-холодных глаза глядят на Расима. Они не мигают, зрачки — узкие и острые, как бритва. Мертвые, без тени чувств: ни ярости, ни злорадства, ни предвкушения, несмотря на то, что Расим загнан змеем в угол собственного дома, — только влажно-голодный блеск выпуклых равнодушных сфер. Тяжёлое дыхание отравляет узкий квадрат комнатки, длинное ломаное тело змеи — не змеи даже, дракона — вьётся у дверного косяка, хвост разбивает тонкую плёнку оконного стекла. Расим не может пошевелиться, загипнотизированный, будто кролик. Дракон медленно ползёт ближе, из раскрывающейся пасти влажно пахнет падалью, а длинный раздвоенный язык пляшет по острым клыкам. Лицу становится горячо. Хвост метёт по обеденному столу — падают приборы, чайник и красивые фамильные пиалы. Свечное пламя трепещет, будто от ветра, пускает по стенам причудливые изгибы теней и гаснет. *** — В восемьсот шестидесятом году войска идут на Константинополь, — медленно произносит девочка, перекатываясь с пятки на носок. — Их там называли «народом йрос», вот и получилось название «русские». Расим слушает, подперев щёку рукой и глядя на ученицу. Он за учительским столом, совсем молодой ещё педагог с горящими глазами. Перед ним — два длинных ряда тяжёлых деревянных парт, за каждой — дети. Обычные сельские дети в обычной школьной форме: белые рубашки и чёрные платьица, красные пионерские галстуки и фартуки. Стены выкрашены облупившейся светло-голубой краской, под потолком качается старая люстра. Девочка у доски замолкает, разглядывая потолок и нервно теребя кончик косы. — А как ты думаешь, — Расим складывает руки на столе и смотрит на девочку задумчиво, — это правда? Так оно и было? Ученица молчит, продолжая смотреть вверх. Фоновый шёпот в классе стихает: многие смотрят на происходящее с интересом. — Ты всегда всё учишь назубок, молодец, — учитель открывает журнал, — ни единой четвёрки. А сама что думаешь? — Не знаю, — неуверенно отвечает девочка. — Правда, наверное. Расим вздыхает, выводя в журнале красную жирную «пять». — Тукта, — он кивает ученице. — Садись. Остальные? Верите? Девочка отодвигает тяжёлый деревянный стул за первой партой. Расим, напротив, встаёт, поправляя воротник рубашки, и подходит к доске. На него устремляется двенадцать пар глаз, полных незамутнённого любопытства. — Так в учебнике написано, — выкрикивает кто-то с задних парт. — А если я возьму учебник и напишу в нём бранное слово, тоже поверите? Класс хихикает. Расим постукивает легонько по доске, призывая к порядку. — Вот и я бы не поверил. А знаете, в чём тут дело? Написать можно что угодно. Бумага стерпит всё. Я не говорю, что это неправда, — он делает предупредительный жест, — но всё, что вы читаете, нужно учиться проверять. Вот и с «народом рос» так же. Есть мнение абсолютно противоположное, и вы должны привыкнуть смотреть на вещи с разных точек зрения. Про войска, идущие на Константинополь, к примеру… Часть детей ловит каждое слово Расима — та самая девочка за первой партой, отвечавшая только что, даже приоткрыла рот. Часть детей, в основном где-то сзади, не интересуется: учитель видит, как по партам ходит записка. Однако и это хороший результат для педагога, только-только начавшего работать — по крайней мере некоторые точно его услышали. Расим всей душой надеется, что ещё и задумались. Звенит звонок, прерывая вдохновенный монолог учителя. Дети тянутся к портфелям, складывая как попало учебники и спеша к выходу. Расим тоже забирает журнал и методички, выходя из кабинета. На выходе — учительница литературы, его хорошая знакомая Файруза. Она отводит Расима от двери. — Кара ан, — говорит она вполголоса. — Я тут стояла, ждала, пока кабинет освободится. Слушала. Ты бы о таких вещах с детьми не говорил. Она тоже молода, но куда более осмотрительна в своих действиях. Расиму доводилось слышать её жалобы на необходимость следовать программе, на заранее предписанный ею чёткий политический вектор, однако ни разу он не видел, что бы Файруза шла вопреки желаниям начальства. — А как ещё? — Расим говорит в полный голос, учительница шикает, вертя головой по сторонам. — Я должен учить их думать, не просто тараторить параграфы. Зачем тогда я здесь? — Ну делай как знаешь, — говорит Файруза недовольно, — только будь осторожнее. Не выражайся прямо. А лучше вообще не говори о таком. Расим только кивает и улыбается — вежливо, но неискренне — и уходит вглубь коридора. Файруза смотрит вслед несколько секунд, качает головой и идёт в класс. *** Рабочий день окончен. Вечереет: осенью особенно остро ощущается, насколько быстро теперь спускаются сумерки. Расим идёт к дому напрямик, через поле и озеро. Высокие сапоги топчут клевер и короставник, пахнет пыльной растрескавшейся землей и выжженными солнцем травами. Он думает о прошедшем учебном дне: всё ли смог донести до юных умов? Этим вопросом Расим задаётся с первого рабочего дня. Два месяца назад он собрал свою прошлую жизнь в два небольших чемодана, сел в поезд и очутился здесь, среди полей, деревянных домов и красот природы на отшибе Татарии, у Юхмачей. От озера на пути к дому, небольшого, но глубокого, тянет свежестью и водорослями. У помутневшего от ряски зеркальца — девушка. Незнакомая. Расчесывает переливающиеся в закатных лучах жемчугом волосы, тихо и убаюкивающе напевает. Сквозь чёрные до пояса локоны ловко проходит резной гребень — Расим смотрит завороженно. Он не в силах продолжить путь, но и подойти страшно. Неловкое молчание сгущает воздух. — Так и будешь здесь стоять? — Девушка спрашивает, не оборачиваясь, в мелодичном голосе нежно звенит улыбка. — Садись рядом. Расим слушается, садится на жëсткую траву у берега. Незнакомка поворачивается. Лицо её оказывается ещё прекраснее волос: ровная белая кожа, светлые чуть раскосые глаза, красивые, как два холодных самоцвета, медленно-лениво хлопающие длинные ресницы и полуоткрытый удивлённо рот. Губы яркие, будто девушка только-только ела вишню. В ушах — длинные серьги с раздвоенным концом, будто из сокровищницы пра-прабабушки. — Ты — су анасы? — издаёт нервный смешок Расим. Незнакомка заливается хохотом — будто звенит колокольчик. Расим смотрит озадаченно: шутка не могла быть так хороша. — Да, — отсмеявшись, лукаво отзывается девушка. — Угадал. Сейчас утащу в своё подводное царство. — Приятно познакомиться, — говорит он смущённо. — Расим. Девушка складывает пухлые губы в округлой улыбке. — Нурия. И мне приятно. Потом Нурия ещё долго приходит Расиму во снах, обнажает острые белые зубки в очаровательном белоснежном оскале, говорит сладко и касается нежно. Они видятся и наяву — целых девять дней подряд Расим сбегает из дому поутру, до начала занятий, и вечерами спешит, чтобы увидеть девушку на берегу озера. Она встречает его неизменно ласково, но мало говорит о себе — ни о прошлом, ни о настоящем. Звёзды висят над головой маленькими сверкающими гвоздиками — их много, целая россыпь. На гладкой тёмной поверхности озера серебряной вышивкой лежит луч лунного света. Тишина дышит всплесками воды, стрекотанием цикад и шумом листвы. Они сидят на берегу, отдалившись друг от друга. Вдруг — шелест травы, будто ползёт кто. Расим щурится, вглядываясь в темноту, но не может ничего разглядеть. Его руку накрывает прохладная узкая ладонь. Лицо Нурии смутно белеет по правое плечо. Ей идёт загадочная вуаль слабого ночного света. — Напугала, — выдыхает Расим. — Извини, — Нурия убирает руку. — Я не хотела. Вместо ответа Расим догоняет её ладонь своей, сжимая крепче. — Видишь Большую Медведицу? — Расим указывает куда-то в небо свободной рукой. — Рядом — малая. Нурия вглядывается в алмазно сияющее небо несколько секунд. — Не вижу, — говорит она спокойно. — Я не привыкла к звёздам здесь. Они как будто дальше. И в другом порядке. — В другом порядке? Так ты не отсюда? — Расим поворачивается к Нурии, голос полон любопытства. — Ты издалека? — И да, и нет, — Нурия отвечает задумчиво, глядя на небо. — Теперь я местная. Запомню расположение всех-всех звёзд на небе. Поможешь? — Помогу. А Персея видишь? Давай покажу тебе Персея. *** Они играют свадьбу на заре десятого дня знакомства. Сельские свадьбы празднуют с размахом, но у Расима на новом месте знакомых не так много — разве только несколько товарищей из школы. Все помещаются в нешироком квадрате гостиной. Стол-раскладушка, застеленный хрустящей скатертью, уставлен блюдами, с каждой стороны — по несколько человек. Шумно. Нурия, облаченная в белое платье, принимает комплименты. Её чёрные волосы, водопадом спускающиеся по спине, резко контрастируют с тканью одеяния. Расим заправляет блестящую прядь за её нежное ухо и улыбается. Говорят о школьных буднях. Учитель математики, мужчина средних лет, спорит с Файрузой: детям нужно преподавать больше точных наук. Она защищается: литература создаёт личность и учит думать. — Но ты же не учишь детей мыслить, Файруза, — подаёт голос Расим. — Помнишь наш разговор в коридоре? Ты боишься делать то, о чём говоришь. Файруза отводит взгляд. — Мин куркам, — говорит она медленно. — А ты разве нет? Не боишься, к чему может привести твоё свободомыслие? А вдруг слепишь из этой глины что-то не то? Расим тушуется. Он и правда не всегда знает, куда идёт по этому пути, двигается ли в правильном направлении. Понимает ли он, что должны услышать дети? Расим смотрит на Нурию, ища в любимых глазах поддержки, но в них нет успокоительного тепла — только хищное любопытство, интерес. Невеста молчит почти всё время, но при этом будто впитывает разговоры. Вопрос Файрузы сносит бурным течением общего разговора, и Расиму не приходится отвечать. Он включается в беседу, чувствуя облегчение от того, что тема переменилась: вываливать свои заботы на общий обеденный стол в этот светлый день не хотелось. Нурия находит его руку под столом и гладит костяшки пальцев. Её лицо светится тёплой доброжелательностью. *** Любимая стоит в дверях спальни. Домашнее одеяние ниспадает с ровного силуэта, волосы рассыпаны по плечам. На прекрасном лице написано страдание. Расим бросает на пол рабочий портфель и подлетает к жене, пытаясь заключить в объятия. Она упруго, как отклонившаяся ветка, уходит из-под его рук. Смотрит аквамариновыми глазами в сторону. Расим задержался в школе. Одна из учениц его шестого класса потеряла портфель — они заглянули в каждый уголок каждого класса, пытаясь найти пропавшее. Безуспешно. Девочка тихо и по секрету сказала, что сумку могли украсть ради шутки: её задирали излишнюю за любовь к учёбе и дефекты речи. Расим поговорил с классом о взаимоподдержке в коллективе, о доверии и возможных последствиях воровства, остался в школе после всех уроков — ждал, не принесёт ли устыдившийся проказник пропавший портфель. Не принёс. Ситуация осталась на душе камнем — идти по родителям и выяснять не хочется. Дома тоже неспокойно: Нурия явно недовольна его вынужденной задержкой. — И где ты был? — Её нежный голос ломают печаль и упрёк. — Я ждала тебя весь вечер. — В школе проблемы, — отвечает Расим устало. — Воровство. Он рассказывает откровенно и о случившемся, и о своих чувствах по этому поводу. Нурия слушает внимательно, но оттаивать не спешит: холодные глаза смотрят строго, в позе читается напряжение. Расим не винит её в этом, Нурия скучает без него — у неё здесь ни семьи, ни друзей. С соседями по общему дому они тоже общаются мало: тех почти никогда не бывает дома. Однако реакция выходит совсем уж непредсказуемой: — Какая разница? — В голосе Нурии слышится искреннее недоумение. — Почему тебя заботит, какими они вырастут? — Извини? — Расим переспрашивает, глядя на жену поражённо. — Дети эти вырастут — не заметишь, время утечёт сквозь пальцы. В чём твоя польза от того, что они станут чуть лучше, чем могли бы? — В том, что они станут лучше не «чуть», в том, что я помогаю растить новых членов общества личностями. Неужели, — Расим говорит взволнованно, — неужели тебе нужно это объяснять? — Не нужно. Я этого не пойму. И целей твоих не пойму, и этой глупой веры в то, что ты можешь на что-то повлиять. Расим смотрит на Нурию, нахмурившись, несколько секунд. Ему видится всё то же родное лицо, родные голос и запах, однако ощущение, будто рядом стоит чужая и опасная незнакомка, не проходит. Наваждение рассеивается через несколько секунд: жена обнимает порывисто, зарываясь носом в плечо, говорит что-то неразборчиво-успокаивающе. Расим чувствует, что ужасно устал за этот день. *** Руки и ноги опутывают чешуйчатые извивающиеся верёвки — четыре толстые змеи. Они ползут от кистей к плечам, от стоп к бёдрам, удлиняясь при каждом завитке спирали, холодно сжимая кожу и плоть. Расим пытается освободиться, трясёт конечностями, но не выходит — змеи опутали их и теперь быстро огибают поверхность ослабевшего тела. Глаза у них светлые и холодные, вертикальные зрачки блестят хищно. Четыре головы соприкасаются на животе, опутав всё остальное, и начинают слипаться в одного огромного дракона. В глазах мутнеет, голова начинает кружиться, и силы оставляют Расима — он чувствует, как растворяется в чёрном блестящем месиве из тел. Он просыпается в холодном поту. Сердце стучит бешено, но в голове проясняется — то был лишь сон. На смену страху и приходит сладкое облегчение, однако сил не прибавляется. Расим вытягивает руку в сторону, чтобы придвинуть Нурию к себе, зарыться лицом в мягкие волосы или тёплую ключицу, но натыкается лишь на остывшие простыни. Новый прилив тревоги: за окном ночь, в комнате царит тьма, лишь лунный свет, льющийся из окна, слабо рисует очертания крупных предметов. Расим хочет встать, проверить, куда пошла Нурия, однако не находит в себе сил: странный сон лишил его остатков энергии. Он снова роняет голову на подушку, не в силах сопротивляться тяжести в теле, закрывает глаза и засыпает. Больше ему ничего не снится — только душная пустота. Утро не приносит облегчения: сил не прибавилось. Расим просыпается сам, впервые за эту неделю не от звона будильника. За окном ярко светит солнце, приближающееся к зениту. Расим подскакивает с кровати: он проспал совершенно. Нурия тоже не спит, смотрит на него широко раскрытыми глазами, завернувшись в одеяло до подбородка. — Проспал, — она хихикает. *** Во дворе школы буйствует осень. Кроны деревьев взрываются фейерверками красного и жёлтого, под ногами шуршит ковёр из опавшей листвы, холодный воздух свеж и чист. Расим стоит, окружённый своими учениками шестого класса, у раскидистого дуба. Он рассказывает о язычестве, о связи многобожия с природой. Дети слушают, кто внимательнее, кто нет. Взгляд блуждает по лицам — вдруг застывает. Там, где ещё десять минут назад, по дороге к дубу, Расим видел девочку, потерявшую вчера портфель, сейчас было пусто. Он замолкает на полуслове. — Дети, вы видели Фатиму? –В голосе читается плохо скрытая тревога. На разные лады слышится нестройное «нет». Девочку найти не могут. Ищут во дворе школы, в здании –будто сквозь землю провалилась. В голове Расима миллион предположений: жестокие забавы одноклассников зашли дальше прежнего или украл кто из взрослых? Он решает обыскать окрестности. Первая остановка — знакомый путь через озеро. У его кромки вырисовываются две фигуры. Расим ускоряет шаг, едва ли не переходя на бег. Нурия и пропавшая ученица. Волосы у обеих мокрые, жена быстро натягивает на дрожащего от холода ребёнка одежду. Губы у девочки почти синие. Расим хватает Нурию за плечо. — Ты что? — Неудомение мешается со злостью, ужасом и облегчением. — Зачем ты это? Что ты натворила вообще? — Я хотела искупаться, — Нурия смотрит на мужа невинно. — Но не хотела делать этого в одиночестве. Шла мимо твоей школы и решила взять девчонку с собой. Она полуодета: стоит в нижнем белье и длинной юбке. Мокрые волосы струятся по плечам, ниспадая на груди и живот. Взгляд цепляется вдруг за странное — у девушки будто нет пупка. Расим моргает, пытаясь отогнать странное наваждение, — кажется, раньше пупок был — и за эту долю секунды девушка успевает прикрыть живот сложенными кистями рук. — Ничего глупее в жизни не слышал, — говорит Расим откровенно, переводя взгляд обратно в глаза жены. Она совсем не дрожит, будто и не купалась в начале ноябряв холодной озёрной воде. Фатима, напротив, мёрзнет, и Расим стаскивает с себя куртку, укрывая дрожащую девочку. Он осыпает её градом обеспокоенных вопросов и узнаёт точный домашний адрес — скорее в тепло, к родителям. Нурия стоит рядом молчаливо, на лице не написано ни одной сильной эмоции. Расим не знает, что и думать. Вечером, дома, он так и не может добиться от жены внятной причины молча забрать маленькую девочку к озеру. Спать они ложатся, отвернувшись друг от друга. *** Огромная змея смотрит на Расима гипнотически, медленно моргая чуть раскосыми глазами. Она свисает с потолка спальни, держась неизвестно как и неизвестно на чём. Затем плавно начинает спускаться вниз, роняет голову на его грудь неподъемной гирей, начинает оплетать тело. Дышать становится трудно. Расим пытается пошевелиться, но не может — змея слишком тяжела. Он бьётся в её душной хватке, пока хватает сил, и отключается, когда крупная извивающаяся туша обвивает шею. Открывает глаза — перед ним маячит лицо Нурии. Голова Расима лежит на её коленях, она склонилась над ним. — Плохой сон? — Нурия шепчет. — Да, — с трудом произносит Расим: горло будто изрезано лезвием изнутри. Лицо Нурии нездешне белеет в темноте, длинные мокрые волосы свисают, образуя укрытие. Пахнет сыростью и озёрным илом. Расим тотчас вспоминает случившееся вчера и стаскивает налитую чугунной болью голову с колен жены. Ему приходится пропустить работу сегодня: поднимается температура. Расим лежит в кровати, глядя в потолок, и размышляет о вчерашнем. Он винит не только Нурию, но и себя: не доглядел, не уследил. Снова. Достойно ли это учителя? Ближе к вечеру в дверь звонят. Нурия уходит открывать, отчего-то прихватив с собой стопку книг. Расим не присматривается, каких именно: от жара болят глаза. *** Маленькая кнопка звонка лаково блестит в жёлтом свете коридора. Учитель географии, Ренат Гафарович, стоит у двери, ожидая ответа. Он решил навестить больного сослуживца, занести ему гостинцев и расспросить о случившемся вчера. Последнее — истинная, главная причина. Дверь открывает Нурия. Она не нравится Ренату Гафаровичу: красивая и скромная, обходительная и ласковая, но в светлых глазах сверкают острые подлые льдинки, а в голосе слышится неискренность. Юхалы. Подлиза. Нурия улыбается нежно, радушно пропуская в квартиру, но говорит, что Расим спит и будить его не стоит. Она принимает принесённые гостинцы и ставит их на стол. Убранство кухни скромное: квадратных метров у молодожёнов немного, их большую часть занимают плита, холодильник да тумбы. У окна помещается стол, на котором лежат продукты и книги вперемешку. Взгляд останавливается на толстых томиках и компактных журналах. «Чёрная книга», «Жизнь и судьба». Запрещённая литература. Методы преподавания Расима всегда настораживали Рената Гафаровича, однако веских доказательств всегда недоставало. Сейчас они лежат перед ним, как на ладони. Дверь в квартиру захлопывается с громким стуком. *** На следующий день Расима вызывают в школу. Он всё ещё болен, он всё ещё не знает, как вести теперь уроки, и отношения с Нурией всё ещё остаются натянутыми, но сейчас лишние мысли пропадают: в кабинет директора просто так не зовут. Его широкая спина заслоняет маленькое окно, руки сложены позади. Расим входит, постучавшись, и директор медленно оборачивается. Лицо у него суровое и не обещающее добра. В памяти всплывают все споры с Файрузой. Стоило ли и вовсе пытаться? — Присаживайтесь, — директор указывает на кресло перед столом, но сам продолжает стоять. — Как ваше здоровье? Невинно начавшийся разговор медленно съезжает в русло, которого опасался Расим. Говорят о неудачах в воспитательном процессе, о допущенных ошибках, об опасностях и секретах сложной профессии учителя. Директор долго кружит, прежде чем перейти к главному: к претензиям к материалу, который преподаёт Расим. — Я не могу и не хочу заменить вас кем-то на этой должности, — голос директора звучит обманчиво мягко. — Но вынужден попросить сменить вектор. Вы молоды, только закончили учиться, многого ещё не знаете. Я верю, что со временем из вас выйдет отличный учитель, но вы должны понимать, что делаете. Учебная программа создаётся не просто так. Работать в сельской местности желающих немного, и Расим прекрасно понимает, отчего уволить его прямо сейчас нельзя. «Дети станут лишь чуть лучше». За два месяца работы Расим совершил несколько педагогических ошибок, но что ещё хуже — не смог с ними справиться. Нурия была права? Он вспоминает её ласковые глаза. Могли ли они вообще сказать когда-либо неправду? — Хорошо, — с задержкой отвечает Расим. — Так я и сделаю. Директор довольно кивает. — Можете быть свободны на сегодня. Долечитесь. Расим покидает школу с неспокойным сердцем. Правильно ли он поступил, поддавшись? Другого выхода, впрочем, не было — на горизонте маячит увольнение. *** Дома тепло и пахнет сладко. Любимая встречает ласково-ласково, щебечет о погоде и природе, разливает по пиалам чай. Она наряжена: надето новое платье багряного оттенка, расчесаны тщательно сверкающие волосы. Только серёжки, напоминающие змеиные язычки, остались прежними. Нурия за короткие несколько недель их брака даже будто похорошела — бледность сменилась нежным румянцем, а светлые глаза заблестели ярче прежнего. — Ты устал? Ложись пораньше, — она пробегает тонкими пальцами по костяшкам руки Расима. — Но выпей чаю сперва. Я хотела извиниться. У чая крепкий травяной вкус: необычный и с кислинкой. От пиалы подымается пар — Расим подносит её к губам, образ Нурии размывает молочно-белая дымка. Накопившаяся за последние дни болезненная усталость обращается в приятную тяжесть, разливающуюся по телу. Жена продолжает гладить нежно руку, голос её обволакивает Раси: — У океана — ни конца, ни края нет, — говорит она тихо. — И волны пенятся белым-бело. Голодно среди водной пустыни, но ничего прекраснее нет. Солнце на воде блестит, будто золотые монеты в сокровищнице царя. Даже ярче — я не встречала государя, чья казна сравнилась бы с ослепительностью тех просторов. Расим слушает, удивляясь, откуда Нурия знает столько про океаны и царей, но молчит, не нарушая сонной сладкой неги. Она накатывает на него тёплыми волнами, туманя рассудок, и Расим едва находит в себе силы прервать монолог жены: — Подожди, — язык поворачивается медленно, — спать хочу ужасно. Нурия умолкает тотчас и смотрит на него в упор. Расим любуется ею с пару секунд, а затем думает, что сейчас немного поспит, несколько минут за этим столом, а потом проснётся и они договорят. Сон опускается на уставшее тело легко. Тяжёлая дрёма развеивается резко. Два змеино-холодных глаза глядят на Расима. Глаза, как у Нурии, но ещё мертвее, ещё бесчувственнее, ещё голоднее. Пахнет падалью. Длинный чешуйчатые хвост чудовища метёт по полу.