Буря

      Небо застилали непроглядные тучи. Огромные, тёмные, громыхающие издали яркими молниями. Такие черные, что старушки около подъездов лишь вспескивали руками и прятались дома, не забывая, конечно, перекреститься. Издали громыхала такая гроза, что кошки, поджав хвосты и недовольно мяукая, прятались под козырьки магазинов. Немногие прохожие ускоряли шаг, а некоторые, опасливо покосившись на приближающуюся бурю, вызывали такси.       По всем новостным каналам трубили что на Санкт-Эриенбург надвигается самая страшная гроза за все существование города.       Густонаселенный город-миллионник погрузился в мрачное ожидание. Итак серые пешеходы и однотонные дороги стали более бесцветными, придав очертаниям улиц все более траурное состояние.       Вон там хозяин какой-то кафешки нервно закрывал заведение, спешно убирая все как можно дальше, и после чуть ли не бегом уходил домой. А через дорогу шла чья-то мама, вцепившись в маленького сына, не понимающего масштаб приближающегося бедствия, радостно махающего руками и пытающегося убежать. А через квартала четыре бригада спасателей лишь устало возводила глаза к черному небосводу, да закуривала уже третью по счету сигарету.       С каждым часом улицы все пустели и пустели, и вместо населённого мегаполиса, постоянно спешащих куда-то горожан и машин, людей на улицах было столько же, сколько в четыре утра какого-нибудь села.       Настроение у всех было отвратное.       Люди, работающие в ночную смену, лишь обречённо стонали и нехотя возвращались к работе, когда по телевизору в очередной раз попросили быть осторожными из-за ураганного ветра и сильного ливня, а пожарные массировали себе виски, заранее готовясь к будущей головной боли.       В этот до невозможности серый и мрачный день сторож кладбища сокрушенно и совершенно по-старчески вздыхал и помешивал уже пятую кружку чая за день. Морально готовясь к надвигающейся буре, он хмуро смотрел сначала на мерно тикающие часы, а потом переводил взгляд на печальный пейзаж надгробных плит из окна. Рядом на кухонной полке кряхтело раритетное радио, уже в который раз сообщая об аномальной погоде.       «Ну что ж, возвращаясь к климатическим условиям Санкт-Эриенбурга, наши синоптики говорят, что сегодня около семи часов вечера над городом разразится такая буря, которой не было за всю историю существования мегаполиса. Буран сформировался у курортного города Новый Ингершам над морем, а после двинулся в сторону многомиллионника. Будьте осторожны и не находитесь на улице, ведь синоптики обещают ураганный ветер со скоростью ** метров в секунду. Ожидается аномальный ливень, так что некоторые районы будут в опасности затопления... »       Радио снова затарахтело и из него издавался лишь шум. За окном разразился очередной взрыв грома.       Старик с грохотом поднялся, чтобы налить себе ещё одну кружку чая. Хоть его небольшой домишко и отапливался, ему почему-то было холодно. Как шутила его дочь, старость разыгралась. А он и думать не хотел про какие-то суставы, так что лишь смиренно посмеивался на её шутки.       Сегодня из-за непогоды боль и холод его не щадили, разыгравшись не на шутку. А сторожу ничего не оставалась как ругаться на свою непростую судьбу да хмуриться.       Автоматически помешивая кипяток в большой кружке, старик остановился у окна, рассеяно разглядывая через толстое стекло чернеющие кресты и тускнеющие цветы.       Он всегда был человеком молчаливым, поэтому, как говорили все его друзья и знакомые, ему подходила эта работа. Да и проработал он тут всю жизнь, не представлял себя никем другим. Его работа залегла ему морщинами на лице и постоянной твёрдой серьёзностью.       Но работа тут была не менее загадочна.       Хоть и он и повидал множество рыдающих людей, скорбящих о потере близких и стоящих на коленях перед плитами, иногда ему попадались совершенно странные люди. Порой даже как ему казалось сумашедшие.       Вот и сейчас, глядя в окно, он удивлённо приподнял брови, но лишь тяжело вздохнул и отвел глаза от окна подальше от всех этих чудаковатых.       За стеклом ему привиделся очередной посетитель кладбища с тускнеющим букетом красных роз. Казалось бы, надвигается такая буря, что деревья сметёт как спички, а кто-то все равно приходит на могилу. Сумашедший же.       Небо посерело полностью, и видимость уменьшилась совершенно. Помимо чёрного смазанного пятна от это прохожего ничего и не виделось больше, поэтому сторож лишь ушёл в другую комнату, не узнав человека. Да и не надо ему, меньше знаешь – крепче спишь.       Никита сам считал себя сумашедшим, да и он не хотел идти сюда в такую погоду, но тоска так изгрызла его изнутри в трехлетнюю годовщину после её смерти, что он плюнул на все и пошёл.       Ох, каким взглядом его встретила девушка в цветочной лавке!...       В руках он нёс шестнадцать алых роз – её любимые цветы. А шестнадцать ей будет уже всегда.       Пустота разрывала Никиту изнутри. Беспощадно рвала на части, удушая слезами и отягачая сердце разрастающимся пятном печали. Прошло уже целых три года, а он... Все такой же расклеивающийся от переполняющих его эмоций от одной её фодной Точнее не от множества чувств, а наоборот, от ошеломляющей пустоты.       Каждая мысль о ней отдавалась в его душе глухо, как падает камень со скалы. Ноющая дыра в груди, которая, казалось, уже начала зарастать и излечиваться светлой печалью, открывалась с новой силой с каждым походом на её могилу.       Никита правда, правда очень сильно старался держаться. Он ведь её любил. Сильно любил. Грустил и радовался за нее. Поддерживал и был поддерживаем. А потом...       Злой рок преследовал бедную Ксению всю жизнь, и три года назад наконец нагнал.       Горе было беспощадно в своём оглушающем облике.       Но Никита привык быть сильным, привык сдерживать подступающие слезы, привык к травмам, как душевным, так и физическим, привык к виду крови. Но к смерти он не привык.       К этому нельзя привыкнуть.       Никита боялся терять близких людей, но каждый раз они от него ускользали. Исчезали совершено неожиданно, адресовывая свой последний взгляд ему, полный лишь грусти и робкой улыбки, будто говоря ему, что он сильный.       Никита вынужден был стать сильным.       Он не привык к потере, но привык к этой пустоте внутри, ноющей душе, больному сердцу. Привык видеть в зеркале на молодом лице отяжелевшие от груза потери глаза. Глаза уже далеко не девятнадцатилетнего парня.       И каждый раз в нём что-то ломалось. Он уже думал что ломаться-то нечему, но всегда что-то находилось. И его душа изламывалась ещё сильнее, искривляясь, оставляя душу собираться по осколкам заново.       Ну он же сильный.       Двигаясь вперёд под чёрным небом, он мял в руках букет кровавых роз. Её кровь была такая же. Алая, как расцветшая роза. Яркая, ослепительно яркая, одновременно нежная и светлая. Но очень быстро завянувшая.       Никита помнил дорогу сюда как в каком-то кошмаре. Его начинало потряхивать уже на повороте в сторону кладбища. Руки покрывались мурашками, а ему становилось холодно. Только вот как ни кутайся в куртку, не согреешься.       Сегодня утром он не ел, и днём вроде тоже. Как бы Настя не вздыхала, засунуть пищу себе в глотку было невозможно. Ему не хотелось, да и рука не поднималась.       Голодным он не был до сих пор.       Шип цветка уткнулся ему в палец, приводя в чувство. Он снова погрузился в воспоминания, двигая ногами по привычке, как в тумане. Но через несколько минут взгляд снова расфокусировался.       Последними остатками разума он понимал, что в такую непогоду идти на кладбище – безумие, но он всегда был таким сумашедшим. Стоило бы предупредить Настю, что он уйдёт навестить Ксюшу, но язык так и не повернулся ей это сказать и позвонить. Будет волноваться, он знал, и винил себя что заставит её волноваться, но здравый смысл никогда не будет там, где будет горечь от потери любимого человека.       Пройдя через очередную траурную линию могил, Никита подошёл к её последнему пристанищу. Сюда часто наведывался её приёмный отец, известный в городе прокурор Воропаев, поэтому могила была чистой и прибранной. По бокам росли кусты белого алисиума, которые цвели пышными кустами. Рядом с черным узорчатым забором внутри стояла слегка скрипящая скамейка, куда и тяжело опустился Никита. На белых камешках рядом с могильной плитой уже стоял свежий букет, видимо как раз был поставлен утром от приемного отца.       Красные розы теперь покоились рядом с получательницей.       Никита ощущал себя странно. Самое сильное чувство потери исчезло уже на вторую годовщину её смерти, но безнадежное ощущение потери и просто сжирающей пустоты всегда появлялось тут.       К горлу подступил ком, но Никита по привычке подавил слезы. Плакать нельзя, он должен быть всегда сильным. Времени пострадать у него достаточно, но плакать не стоит, иначе глаза опухнут.       А ещё Настя будет волноваться сильнее.       Рядом оглушительно громыхнула молния. Парень нутром чувствовал подступающий ливень, и надо бы уже идти, чтобы не промокнуть, но он попросил у времени и самого себя ещё побольше. Подольше посмотреть на её портрет, на её мягкие черты и яркие глаза, потухшие от неожиданного поворота судьбы, оборвавшего такую молодую жизнь.       Взгляд устремился на свои бледные руки. Белые, с выступающими синими венами и мозолями от постоянных физических нагрузок от его специфической работы. Руки, несущие на себе тяжёлый груз его жизни. Сильные руки.       В чувство привел металлический вкус во рту. Опять закусил губу до крови.       Деревья рядом начали покачиваться из стороны в сторону, а лепестки роз затрепыхались под усиляющимся ветром. Сама футболка на Никите начала развеваться, но этот холод он не чувствовал.       Нет, точно надо бы идти, но ещё чуть-чуть!...       Что-то было тут одновременно опечаливающее и успокаивающее. Израненная душа Никиты постепенно залечивалась, и что-то внутри именно здесь срасталось. Каждый раз выходя отсюда ему становилось на толику лучше. Легче.       Начал накрапывать дождь. Пока ещё несильный.       Никита поежился и все же встал. Надел капюшон на голову, засунул руки в карманы, в последней и даже отчаянной попытке согреться. Отвернувшись от улыбающегося лица Ксении, которое будет улыбаться теперь всегда с постамента, он шагнул за оградку и побрел домой.       Звуки улицы постепенно проникали в его уши, и разум, которому вновь стало слегка проще и легче, начал просыпаться, подгоняя парня вперёд, прочь от кладбища домой.       Дождь постепенно усиливался.       Никита шагал быстрее, но будто нехотя. Рука тянулась позвонить Насте, но что-то его останавливало.       Когда парень нырнул в маленькую кафешку, дождь наконец превратился в ливень как из под ведра.       Он весь промок, хотя чего стоило ожидать от его безрассудных действий? Тяжело вздохнув, Никита стянул с себя толстовку с кожаной курткой.       За закрытыми дверьми звуки падающих капель оглушали, но было в этом что-то успокаивающее. Как оказалась, самое первое кафе в которое он забежал, было не таким уж плохим. Мягкие обитые диванчики пастельных тонов стояли вокруг деревяных столиков, на которых аккуратно стояли салфетницы. На стенах висели картины и чьи-то фотографии, украшенные свечами и маленькими бумажными цветами.       Уютно.       Вид из окна полностью размылся, но там и до этого смотреть было не не что: серый асфальт, спешащие прохожие.       Заказав себе самый крепкий кофе, которое только могло приготовить это заведение, Никита расплылся по диванчику. Вода струйками стекала с куртки на пол, поэтому он поспешно повесил её на крючок ближайшей вешалки.       Через несколько минут отхлебывая обжигающий кофе, Никита пытался прочистить свои мозги от мыслей про Ксю. Хватит, все, настрадался уже. Так и недалеко свихнуться, если думать только об умерших да погибших.       В голове навязчиво извивалась мысль все-таки позвонить Насте, но его даже пальцы не слушались. Измерз.       Никита не знал сколько тут просидел, пока телефон сам не зазвонил. Желание сбросить появилось также стремительно как и пропало.       Некоторое время в трубке были лишь протяжные гудки, но оно немудрено – такой ливень не способствует улучшению связи. Потом раздался звонкий голос Насти: «Алло, ты где?». Он кажись в ответ глухо пробормотал что-то неразборчивое, но она услышала. Она всегда слышала. Слушала.       Через еще пятнадцать минут не заканчивающегося ливня, дверь кафе распахнулась снова, и порог заведения переступила Настя.       Повесив полностью мокрый зонтик рядом с курткой Никиты, она присела рядом с ним.       Ни он, ни она ничего друг другу не сказали.       Девушка всматривалась в его лицо, слегка нахмуренное и рассеяное, в чуть приоткрытые бледные губы, впалые щеки, тусклые глаза. Его прекрасные зелёные глаза которые были когда-то самыми яркими, которые Настя когда-либо встречала, стали почти серыми.       Говорят, сердце – отражение души.       Никита очнулся когда на его по-мертвецки холодную руку опустилась маленькая тёплая ладошка. Такая родная и до боли знакомая. С тёплой поддержкой в глазах и нежной улыбкой в уголках губ. Ей не нужны были слова чтобы понять его безмолвное горе, а ему не нужно было объяснять чтобы быть понятым.       Она отхлебнула его уже остывший кофе.       Никита устало прикрыл глаза и наконец расслабился. Навязчивые мысли постепенно отпускали его, уступая место простой заботе. Морщины на лбу разгладились, а пальцы согрелись. Под лёгкими толчками мягких рук Насти голова Никиты плавно опустилась ей на плечо, а она, полуобернувшись, обняла его широкую мускулистую спину. Чувственными касаниями она сначала разгладила складки на футболке, потом медленно начала перебирать иссиня-черные пряди волос. Кончики пальцев легонечко опустились на уголки глаз, прошлись по выделяющимся скулам, оставили след на искусаных губах. Нежными движениями начала массировать плечи, усыпляя измученный разум заботой.       Когда серый ливень кончился, уступая место ослепительной радуге и скачущим лучам солнца, Никита уже дремал.