Ведьма и Дракон: Против судьбы

Следующий день принес долгожданную, хотя и зыбкую каплю радости в застывшие, пропитанные холодом стены императорского дворца. Вчерашняя атмосфера, накаленная до предела изнурительными спорами с министрами и столичной знатью, казалось, лишила последних крупиц сил, которые заклинатели сумели собрать после сражения с первозданным мраком. Но, несмотря на происходящее, природа жила своей жизнью, и теплые лучи майского солнца ласково пробирались сквозь легкие, почти прозрачные занавески врачебного крыла. Они настойчиво скользили по каменному полу, пытаясь согреть измученные тела тех, кто всё еще вел свою личную битву за жизнь в полумраке палат. Цзинь Цзысюань всё так же неподвижно лежал в беспамятстве. Его лицо, обычно безупречное и полное сил, сейчас казалось неестественно бледным, почти восковым на фоне белых простыней. Сердце Цзян Яньли изнывало от глухого, тягучего волнения, которое не могли унять никакие доводы рассудка. Даже уверенные слова Вэнь Цин о том, что юному герцогу больше ничего не грозит и его раны затягиваются, не действовали на девушку. Она провела подле него всю ночь, так и не сомкнув глаз. Сидя в неудобной позе, девушка не выпускала его ладонь из своей, словно через это прикосновение могла передать ему всё свое тепло, свою заботу, а если потребуется — и саму жизнь. В ее душе не было ни капли горечи или обвинения в адрес Усянь. Напротив, каждое воспоминание о произошедшем на поле боя, отзывалось в ней острой, жгучей злостью, направленной исключительно на саму себя. Яньли отчаянно, до боли в груди хотела быть полезной. Она стремилась доказать, что никакая тьма, даже самая древняя и пугающая, не способна изменить ее чувств к младшей сестре. Она видела себя опорой, защитой, живым щитом для близких, но суровая реальность нанесла сокрушительный ответный удар по ее надеждам. Вместо того чтобы облегчить общую ношу, она, как ей казалось теперь, лишь стала лишним бременем. Из-за ее порыва Цзысюань был вынужден рискнуть всем ради ее спасения. Мысль о том, что ее собственная слабость едва не стоила возлюбленному жизни, отравляла разум сильнее любого яда, заставляя снова и снова прокручивать в голове те страшные секунды. Она ловила каждое его мерное, едва заметное движение грудной клетки и в бессилии кляла себя. Тишина лазарета стала гуще, когда солнце достигло зенита. Даже сюда, сквозь толстые стены, просачивалось тяжелое предчувствие политических бурь, бушующих в тронном зале, но в самой палате время словно замедлилось. И именно в этот миг юноша пришел в себя. Юный герцог почувствовал, как сознание медленно возвращается к нему, продираясь сквозь вязкую серую пелену. Руки казались налитыми свинцом, но, ощутив знакомое тепло маленькой ладони, он нашел в себе силы легонько сжать пальцы невесты, пытаясь привлечь ее внимание. Она выглядела совершенно изнуренной. Ее ресницы мелко подрагивали от усталости, а неудобная поза не сулила ничем хорошим для тела. Цзысюань с трудом сфокусировал взгляд, с облегчением осматривая девушку. Он искал на ней хоть малейшие следы крови или ранений, и когда убедился, что она цела, в его груди наконец отпустило напряжение. Он до мельчайших деталей запомнил тот ужасающий момент, который, скорее всего, еще долго будет преследовать его в кошмарах. Стоило ему заметить сгусток темной энергии, летящий прямо в Яньли, как тело среагировало куда быстрее разума. Но, первым отозвалось сердце, которое не то рухнуло в бездонный мрачный разлом, не то рассыпалось на тысячи ледяных осколков. В тот миг для него не существовало ни сражения, ни Империи — была только она. Почувствовав ответное движение, девушка инстинктивно сжала его пальцы. Она посмотрела на кровать всё еще затуманенным от недосыпа взглядом, и в следующее мгновение ее глаза широко распахнулись, мгновенно наполнившись влагой. Не раздумывая ни секунды, она пересела на край кровати и осторожно, едва дыша, приобняла жениха. Ее движения были предельно бережными: она боялась потревожить рану, боялась, что это мгновение окажется лишь очередным видением измученного разума. Мягкая, звенящая тишина счастья окутала их двоих, вытесняя из палаты запахи лекарств и отголоски недавних битв. В этом хрупком солнечном свете им наконец было позволено забыть о внешнем мире и просто быть рядом, наслаждаясь каждым вдохом друг друга. — Как же я рада… — Выдохнула Яньли, и это простое признание, сорвавшееся с губ вместе с дрожащим вздохом, прозвучало весомее любых клятв. Она прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как постепенно уходит ледяное оцепенение, державшее её всю ночь. — Ты ведь не пострадала? — Голос юного герцога был слабым, надтреснутым, но в нем прозвучала сталь. Он не мог не спросить. В этот момент ему было совершенно безразлично собственное состояние. Единственное, что имело значение — целостность той, ради кого он бросился под удар. Если бы она пострадала, он не простил бы себе этого до конца дней. — Со мной всё хорошо, правда. — Яньли отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, пытаясь успокоить своей мягкой улыбкой. — Тебе нужно думать только о себе. Сейчас главное — отдых. Благодаря Великому Принцу твоя рана очистилась от скверны, а Вэнь Цин зашила её и обработала лучшими мазями. Цзысюань попытался пошевелиться, но резкая боль в груди напомнила о себе, заставляя его поморщиться. — Что произошло после того, как я потерял сознание? Последнее, что я помню… это хаос, что начал разворачиваться вокруг Усянь. — С толикой сожаления произнес юноша, видя, как болезненно изломились брови невесты при упоминании младшей сестры. — Благодаря Ванцзи мы все спаслись. — Тихо ответила она, опуская взгляд на их переплетенные пальцы. — Он обратился в дракона, и смог усмирить алый кристалл, и… — Яньли запнулась, не зная как словами передать то, что творилось тогда. — Как они? — Спросил Цзысюань. Он не называл имен и не разделял их в своем вопросе. В глазах каждого, кто прошел через тот ад, Вэй Ин и Лань Чжань давно стали единым целым, двумя частями одной изломанной души. — Так и не пришли в себя. — Ответила девушка после долгого, тяжелого выдоха. — Вэнь Цин говорит, что они живы, но тела слишком истощены. К сожалению, никакие снадобья не действуют. Господин Лань заперся в секретной секции библиотеки, надеясь отыскать хоть что-то, но пока всё безрезультатно. Юный герцог нахмурился, его мысли мгновенно переключились на дела Империи. — Как обстоят дела с министрами? Императору сейчас наверняка нелегко. В такой момент мне следовало бы быть рядом с ним, а не лежать здесь бесполезным грузом. — Не волнуйся, Сичэнь всё понимает. — Яньли погладила его ладонь, стараясь унять его порыв. — Вчера им удалось отвоевать немного времени. Знать отступила, хоть и неохотно. Так что у нас есть короткая передышка, чтобы спланировать будущие шаги. Несмотря на то, что сознание юноши прояснялось с каждой минутой, предательская слабость разливалась по жилам, не позволяя даже приподняться на локтях. Мысль о дворцовых интригах давила не меньше, чем физическая боль. Цзысюаню не верилось, что корыстолюбивые чиновники затихнут надолго. Всегда найдутся те, кто захочет воспользоваться силой артефакта, пока его хозяйка спит. Единственное, на что он надеялся — это на их исконную трусость. Желание прожить как можно дольше в роскоши часто оказывалось сильнее мимолетных амбиций. В это же самое время, в другом крыле дворца, царила совсем иная атмосфера. Здесь, даже несмотря на яркое солнце за окнами, покои были погружены в густой, почти осязаемый мрак, разбавленный лишь всполохами свечей. Плотные, тяжелые шторы наглухо задернуты, отгораживали бледную и холодную кожу от мягких и теплых солнечных лучей. Коридор, ведущий к спальне Второго Нефрита, охранялся так строго, что даже случайный звук не смел нарушить эту мертвую тишину. Доступ сюда имел лишь узкий круг самых преданных людей. Новость о пробуждении юного герцога пронеслась по этим коридорам невидимым теплым сквозняком. Это известие приободрило всех, ведь на одного сильного союзника стало больше. Но больше всего их сердца грела простая человеческая радость: тот, кого они считали членом семьи, вырвался из лап смерти. Это была маленькая победа жизни в месте, где прочно поселилась неопределенность. Как бы сильно Первому Нефриту ни хотелось в эти дни сбросить с себя тяжелые расшитые одежды и стать обычным юношей, чье сердце разрывается от тревоги за брата и любимую, он не мог себе этого позволить. Долг Императора невидимыми тисками сжимал его плечи, неумолимо направляя то в душный рабочий кабинет, заваленный бумагами, то в гулкий тронный зал. Медлить было опасно, ведь любая секунда слабости давала знати повод вмешаться в дела больше, чем им было дозволено. Первоочередным и самым болезненным вопросом стало восстановление Пристани Лотоса. Это требовало не просто ресурсов, а тщательной подготовки. Кроме того, Лань Хуань понимал, что нельзя оставлять без присмотра земли, прилегающие к горе Луаньцзан и павшему Королевству Вэнь. Тьма, разбуженная недавней битвой, могла в любой момент распространиться, порождая новых ходячих мертвецов, жаждущих напитаться оставшейся в воздухе скверной. Лань Цижэнь в эти дни напоминал призрака, чей путь пролегал по неизменному маршруту: императорская библиотека, врачебное крыло, тронный зал и замершая спальня Второго Нефрита. Порядок посещений мог меняться в зависимости от необходимости момента, но пункты назначения оставались неизменными. Мужчина знал почти наизусть каждый свиток и каждую книгу в тайной секции библиотеки, но всё равно упрямо просматривал их одну за другой. Его пальцы бережно касались пожелтевшей бумаги в надежде отыскать хотя бы малейшую зацепку, древний рецепт или забытое заклинание, способное вернуть сознание спящим. Но ответом ему была лишь пыльная тишина веков. Даже лучшие снадобья Вэнь Цин оказались бессильны. Состояние пары застыло в пугающем равновесии: оно не улучшалось, и, к огромному облегчению Хранителя библиотеки, не ухудшалось, позволяя сердцу мужчины ненадолго сбросить оковы страха. Каждый раз, заходя в комнату Ванцзи, он ступал бесшумно, затаив дыхание и прислушиваясь к поверхностному дыханию и мерному биению сердец, которые теперь бились в унисон, словно связанные невидимой нитью. Прошло всего три дня с момента их возвращения в столицу, но они казались бесконечной вечностью. Дворец напоминал слаженный, но измотанный механизм: работа кипела, приказы отдавались, вопросы решались в строгом порядке. Первый Нефрит с головой ушел в государственные дела, перечитывая каждый свиток по несколько раз, чтобы не допустить ни единой ошибки, которая могла бы стать зацепкой для жадных до власти министров. Цзян Чэн постоянно была рядом помогая и заботясь. Она привыкла к бумажной работе, и хотя предпочитала ночные охоты стопкам бумаг, опыт, полученный при помощи отцу, сейчас оказался неоценим. Заклинательница смогла снять хоть немного груза ответственности с плеч Императора, взяв восстановления Пристани Лотоса на себя. Брат и сестра Не также погрязли в этой суматохе. Не Минцзюэ строго пресекал придворные интриги, а Хуайсан, скрывая за веером острый ум, вела бесконечные переговоры с торговыми союзниками, выбивая лучшие условия для восстановления разрушенных земель. В то же время Яньли почти не покидала врачебное крыло. После того как Цзысюань пришел в себя, она сразу взяла на себя заботу о питании для раненых, и помощь с лекарственными травами, позволяя Вэнь Цин выкраивать драгоценные минуты для короткого отдыха. Герцог с Герцогиней оставались в столице получая всю необходимую информацию через теней младшей дочери герцога Не. Но в сердце Юй Цзыюань зрела своя буря. Ей предстоял тяжелый разговор с семьей, который она всё никак не решалась начать. Выждав момент, когда Госпожа Юй останется в покоях одна, Вэнь Цин тихо вошла к ней, чтобы наконец-то осмотреть ту, как подобает. Целительница еще помнила те едва уловимые колебания энергии, которые она ощутила в теле женщины на поле боя, сразу распознав их истинную причину. Девушка не могла не поражаться стойкости Герцогини: пройти через ужасы войны, истощение и хаос, сохранив при этом только зарождающуюся внутри новую жизнь. Юй Цзыюань, всегда славившаяся своей железной выдержкой, сама до конца не могла поверить в происходящее. Она заметила перемены в своем теле еще до того злополучного дня, когда небо над Пристанью Лотоса затянуло багровыми тучами. Как-никак, это была её третья беременность. Она планировала дождаться окончания свадебных торжеств и на следующий же день поделиться этой радостью с мужем и дочерьми. Но судьба распорядилась иначе. В ту страшную ночь, когда она до последнего вздоха отдавала свои духовные силы на защиту родных стен, Герцогиня мысленно просила прощения у своего только начавшего формироваться ребенка. Она боялась, что этому дитя не суждено будет увидеть свет солнца, почувствовать прохладу озерной воды или услышать голос отца. Подступающие горькие слезы она тогда выжигала в себе яростью и ледяной решимостью, не позволяя слабости взять верх. Теперь же, в тишине покоев, она непроизвольно гладила свой еще плоский живот, погружаясь в воспоминания о рождении старших дочерей. Юй Цзыюань и не надеялась, что сможет родить снова, ведь после появления на свет Ваньинь у супружеской пары не получалось зачать ребенка. Со временем она приняла это как данность, отдавая нерастраченную любовь троим девочкам, включая Вэй Ин, ставшую ей родной. Легкая, почти призрачная улыбка коснулась её губ, стоило ей представить выражение лица мужа, когда он узнает. Однако горечь настоящего момента тяжелым грузом ложилась на плечи, не позволяя быть счастливой до конца. Родной дом лежал в руинах, старшая дочь едва не потеряла будущего мужа, средняя была опустошена внутренней бурей, а младшая всё никак не возвращалась из ледяных объятий сна. Герцогиня понимала состояние Цзян Чэн лучше, чем кто-либо другой. Воспитанная на всеобщих убеждениях, она сама когда-то считала ведьм предвестницами хаоса и смуты. Но однажды жизнь заставила её переосмыслить всё, во что она верила, и осознать: мир разрушают отнюдь не те, кто владеет древней силой. Когда она только вышла замуж за Фэнмяня, её гордость служила ей щитом. Новое место не сразу стало домом, и лишь благодаря терпению и безграничной любви мужа она смогла наконец сбросить доспехи и стать самой собой. Он никогда не ограничивал её волю, не притеснял её стойкий характер и часто уступал в спорах, признавая её мудрость. Их совместная жизнь не была похожа на безмятежную сказку, но она была наполнена чем-то гораздо более важным: глубоким взаимным уважением, негласной поддержкой и той теплой тишиной, которая возможна только между по-настоящему близкими людьми. Именно поэтому, когда мужчину привезли едва живого после сражения с армией Королевства Вэнь, женщина была готова на любую сделку с небесами или преисподней, лишь бы он жил. Она перепробовала сотни редчайших снадобий, созывала лучших лекарей со всей Империи, но ответом ей было лишь сочувственное молчание. Все в один голос твердили, что золотое время для исцеления упущено, и единственное, что остается — облегчить его уход в мир иной. После таких слов Юй Цзыюань лично указывала каждому на дверь, запрещая им когда-либо переступать порог её дома. Помощь, о которой она уже отчаялась молиться, пришла откуда её ждали меньше всего — от той, кого светское общество привыкло презирать. Цзансэ Саньжэнь, возлюбленная названого брата Фэнмяня, оказалась ведьмой. Тот день навсегда запечатлелся в памяти Герцогини. Недели ожидания слились в серую, тягучую массу боли. Ей пришлось отлучиться из покоев мужа, что случалось очень редко. Возвращаясь, она замерла, заметив, что тяжелая дверь в спальню слегка приоткрыта. Сердце пропустило удар. Смешанные чувства захлестнули женщину, но она не решалась действовать опрометчиво. Ступая бесшумно, затаив дыхание, она приблизилась к щели и заглянула внутрь. То, что открылось её взору, лишило дара речи. Комната была наполнена мягким, едва уловимым сиянием тысяч мигающих огоньков, похожих на крошечные звезды. От помещения исходила необычайная прохлада и чистота, словно в душный летний полдень в комнату внезапно ворвался свежий морозный воздух. Первый же глубокий вдох опалил легкие Юй Цзыюань этой первозданной свежестью, заставляя её замереть в немом благоговении перед силой, которую она так долго привыкла считать злом. Завороженная увиденным, женщина поначалу даже не заметила Вэй Чанцзэ. Он стоял чуть поодаль, и с абсолютным, непоколебимым спокойствием наблюдал за действиями своей возлюбленной. В его взгляде не было ни тени страха, ни капли желания помешать — лишь бесконечное доверие. Заклинательница и сама поймала себя на том, что не может сделать ни шага. Это поразило её до глубины души, ведь в ней не было привычного желания защитить или напасть. Исчез страх перед ведьмой, исчезла паника за жизнь мужа — казалось, этот чистый, морозный воздух, наполнивший комнату, унес с собой всю боль и сковывающее отчаяние последних недель. Когда Цзансэ Саньжэнь осторожно наклонилась над Цзян Фэнмянем, помогая ему сделать глоток отвара, сердце Юй Цзыюань сжалось до размеров горошины. В этот миг рука, державшая дверь, дрогнула и соскользнула, зацепив дверную ручку. Резкий металлический звук эхом разнесся по тихой спальне, привлекая внимание присутствующих. Пара лишь обменялась короткими, понимающими взглядами. Ведьма мягко отступила к своему мужу, молча позволяя Цзыюань подойти к постели. Как только женщина оказалась рядом, то замерла: лицо Фэнмяня на глазах утрачивало восковую бледность, приобретая живой, здоровый румянец. Коснувшись его руки, она ощутила не привычный холод умирающего тела, а идущее изнутри тепло. И когда он с трудом, медленно приоткрыл глаза, она не выдержала. Это был единственный раз в её жизни, когда всегда строгая, непоколебимая «Пурпурная Паучиха» позволила себе открыто расплакаться. Облегчение густой патокой разлилось внутри, вымывая остатки кошмара и позволяя наконец сделать полноценный, глубокий вдох. Она хотела по достоинству отблагодарить спасительницу своего мужа, но Саньжэнь лишь тепло улыбнулась. Ведьма сказала, что для неё лучшей наградой будет то, что отношение Цзыюань к ней не изменится. Не имея собственной семьи, она больше всего на свете боялась стать причиной, по которой её возлюбленный лишится друзей или родного дома. Именно поэтому годы спустя, когда Юй Цзыюань увидела перед собой обессиленное тело маленького ребенка и узнала в чертах девочки свою подругу — а ведь Цзансэ действительно стала для неё единственной близкой подругой — она ни секунды не колебалась. Женщина сразу решила, что этот ребенок станет полноправным членом их семьи, а Пристань Лотоса будет для неё домом, как когда-то и для ее родителей. Герцогиня никогда не позволяла себе обмолвиться дурным словом о ведьмах. Однако она недооценила влияние внешнего мира. Всеобщее презрение к носителям природного дара пустило глубокие корни в сознании Ваньинь, которая с детства впитывала рыночные небылицы и злые вымыслы. Теперь Юй Цзыюань не знала, как изменить мнение средней дочери, как достучаться до её ожесточившегося сердца. Маленькая надежда теплилась в её душе после того первого собрания в тронном зале, где Цзян Чэн всё же встала на защиту сестры. Правда, после того разговора в покоях девушка больше не приходила к родителям. Она избегала встреч наедине, и они виделись лишь во время ужинов. Сичэнь, несмотря на государственную неразбериху и крайнюю занятость, настоял на том, чтобы все они собирались за одним столом. Но даже там Ваньинь старалась не поднимать глаз. Если она и вступала в разговор, то он был сухим, деловым и касался исключительно восстановления Пристани Лотоса. Каждое её слово было пропитано официальным холодом, за которым она пыталась скрыть свою внутреннюю опустошенность и ту невысказанную обиду, что всё еще жгла её изнутри. Близился вечер, и женщина тяжело вздохнула, чувствуя, собираясь с силами чтобы наконец-то сегодня рассказать о своем положении, да и стоило положить конец недомолвкам, которые ядовитым туманом отравляли их отношения. Цзян Чэн должна была узнать правду — всю, без остатка. Только так у девушки появится шанс принять решение, основанное не на рыночных слухах, а на истории собственной семьи. Герцогиня искренне надеялась, что её дочь, как и она сама много лет назад, найдет в себе силы принять близкого человека таким, какой он есть, и отпустит обиду, что продолжает в ней копиться. Сам ужин проходил в тишине, и, пускай напряжение, витавшее в воздухе, сильно не давило, но ощущалось неодолимым беспокойством. Каждый из присутствующих был глубоко погружен в собственные думы, поглощая пищу скорее по необходимости поддержать силы организма, чем из желания насладиться трапезой. Казалось, за этим столом собрались тени, а не живые люди. Даже во время чаепития разговоры о государственных делах не прекращались ни на миг. Бесконечные дни и бессонные ночи, проведенные за свитками, словно не имели конца. Каждый выбор, каждое принятое решение несли за собой шлейф последствий. Был ли это заранее намеченный путь судьбы или череда случайных шагов? Правильного ответа не существовало, и каждый старался приложить максимум усилий, чтобы просто удержать мир от окончательного падения и поддержать тех, кто был дорог. Отпив глоток зеленого чая, который уже успел остыть и приобрести неприятную горчинку, Герцогиня медленно обвела комнату взглядом. Сегодня к ним наконец присоединился Цзинь Цзысюань. Его присутствие за столом отзывалось теплом в сердце женщины, означая маленькую победу жизни. Однако два пустующих места рядом — места Лань Чжаня и Вэй Ин — омрачали это мимолетное успокоение. Собравшись с мыслями и сделав последний, по-настоящему тяжелый выдох, Юй Цзыюань поставила пиалу на стол. Звук фарфора о дерево вышел громче, чем следовало, и на удивление смогла привлечь всеобщее внимание. Скорее всего несмотря на погруженность в дела, каждый за этим столом оставался начеку. — Я хочу кое-что вам рассказать. — Уверенно произнесла женщина. Она сразу почувствовала, как ладонь мужа, покоившаяся на краю стола, накрыла её собственную руку, даря молчаливую поддержку. — В первую очередь это касается нашей семьи и герцогства Юньмэн Цзян, но это имеет значение и для всей Империи. — Стойко выдержав напряженные взгляды госпожа Юй расправила плечи, продолжая: — Я хотела сообщить об этом сразу после вашей свадьбы. — Она повернула голову, глядя на Яньли и Цзысюаня. — Но судьба распорядилась иначе. И всё же я не смею её винить, ведь мне посчастливилось сохранить это сокровище, что зародилось во мне. Тишина, установившаяся в зале, стала звенящей. Казалось, даже пламя свечей замерло, перестав метаться от сквозняков. Каждый присутствующий прокручивал услышанное в голове, пытаясь осознать смысл сказанного. Первым из оцепенения вышел Цзян Фэнмянь. — Дорогая… — Голос мужчины дрогнул и сорвался. Его рука, только что сжимавшая её пальцы, медленно и неверно потянулась к животу жены. В его глазах читалось такое ошеломление и хрупкая надежда, что Юй Цзыюань еле сдерживала собственные эмоции. — Да. Я беременна. — Ответила она на незаданный вопрос мужа, и подтверждая догадки всех собравшихся. Цзян Чэн застыла с поднятой пиалой, её взгляд, до этого отстраненный, теперь метался от матери к отцу. В этой новой, внезапно открывшейся реальности старые обиды отступили, вытесненные осознанием того, что среди пепла и разрушений, которые они оставили позади, всё же смогло уцелеть нечто чистое и новое. — Матушка… — Почти в один голос, выдохнули Ваньинь и Яньли. Они обе, словно повинуясь единому порыву, подскочили со своих мест. Сестры почти одновременно оказались подле матери, чье признание вмиг изменило атмосферу в комнате. Это известие стало поистине величайшим счастьем, которое сможет затмить только долгожданное пробуждение Лань Чжаня и Вэй Ин. В глазах присутствующих, еще мгновение назад затуманенных усталостью, теперь зажглись искры искренней радости за герцогскую семью Цзян. Цзян Фэнмяня переполняло сладкое, тягучее неверие, смешанное с патокой чистого восторга. Он уже много лет назад смирился с мыслью, что больше не испытает трепета от того, как крошечные пальчики собственного ребёнка сжимают его ладонь, и готовился лишь к роли мудрого дедушки для будущих детей своих дочерей. — Моя госпожа… — Едва слышно прошептал он, заключая супругу в осторожные, почти невесомые объятия, словно боясь, что от неосторожного движения это видение рассыплется. — Как ты себя чувствуешь? Чего-то хочешь? Может быть, что-то болит? — Мужчина начал суетливо осыпать её вопросами, в которых сквозила такая трогательная растерянность, что на лице Юй Цзыюань появилась мягкая улыбка. Ей невольно вспомнилась её первая беременность. Тогда, много лет назад, её статный и обычно спокойный муж вел себя точно так же: метался из стороны в сторону, не зная, за что хвататься, и ежеминутно интересуясь её здоровьем. — Не волнуйся так. Это моя третья беременность, и пускай я уже не так молода, сил подарить тебе еще одно дитя у меня хватит. К тому же Вэнь Цин уже провела осмотр и назначила много разных снадобий. — Закончила она, переводя взгляд за спину Герцога, и сталкиваясь со взглядом целительницы. — Поверить не могу, что у нас будет младший брат или сестра! — Яньли, дождавшись своей очереди, прильнула к матери, с бесконечной нежностью обнимая её за плечи. Её лицо озарилось той самой лучезарной улыбкой, которая всегда служила лекарством для их семьи. — Я так рада, матушка, это настоящее чудо. Цзян Чэн, хоть и подошла к родным почти вплотную, всё же замерла в шаге, не решаясь преодолеть ту невидимую преграду, что разделяла их. Это расстояние было скорее душевным, чем физическим — выстроенным из её собственного гнева, обиды и тех резких слов, что она бросила родителям в первый вечер. Теперь, глядя на мать, она поражалась её стойкости. Заклинательница мысленно отчитывала себя за ту непростительную несдержанность. Женщине категорически противопоказано нервничать, а Герцогиня прошла через пучину битвы, истощение и хаос. То, что ребенок остался невредим после всего этого, действительно граничило с невозможным. Ваньинь жгло острое чувство стыда: она понимала, что своим поведением лишь добавила семье лишних тревог. — А-Чэн… — Негромко позвала Юй Цзыюань, протягивая руку к застывшей в нерешительности дочери. Она прекрасно видела все те метания, что творились в душе её чада. женщина, как никто другой, знала цену этой гордости и этого гнева, а потому принимала состояние дочери без капли злости или ответной обиды. Она просто ждала. Заклинательница услышала родной голос словно сквозь толщу воды, и подняла глаза, в которых уже скопилась влага, размывая очертания комнаты. Преодолевая, то малое расстояние не только в пространстве комнаты, но и в своей душе, она наконец оказалась в теплых материнских объятиях. Ваньинь уткнулась лицом в плечо женщины, позволяя влаге свободно скатиться по щекам и исчезнуть в дорогой ткани одежд Герцогини. — Простите меня, матушка… — Глухо промолвила девушка, крепко смыкая руки на спине матери, словно пытаясь защитить её от всего мира. — Вам столько пришлось вынести в одиночку, а я вела себя как последняя эгоистка. Простите, что добавила вам боли, когда должна была стать вашей опорой. В этот миг в зале воцарилась тишина, наполненная не тяжестью, а прощением. Старые обиды, хоть и не исчезли окончательно, заметно побледнели перед лицом новой жизни, которая обещала им всем начало новой главы. — Не вини себя, доченька. — Мягко произнесла Юй Цзыюань. Этот непривычно трепетный тон был редкостью, ведь всю жизнь она воспитывала дочерей сильными, закаляя их характер, чтобы они могли выстоять против жестокости этого мира. — Я понимаю твое негодование, твою скорбь и ту бездонную печаль, что грызет тебя изнутри. Мое сердце точно так же разлетелось на куски, когда пал наш дом. Но мы сможем всё вернуть, сможем отстроить заново, пока у нас есть мы сами. Ведь семья превыше всего, А-Чэн. И совершенно неважно, связаны ли мы кровными узами. Герцогиня нежно погладила девушку по спине и, заглянув в её покрасневшие от слез глаза, добавляя тише: — А то, что в народе говорят о ведьмах — лишь предрассудки, которые люди поддерживают, страшась того, чего ни разу не видели и не пытались понять. Хочу, чтобы ты узнала кое-что… Услышав рассказ матери — короткий, но пропитанный перенесенными страданиями, отчаянием и, наконец, чудесным исцелением — Ваньинь почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Узнав, что именно ведьма, мать Усянь, когда-то спасла её отца от неминуемой смерти, девушка сникла ещё больше. Внутри всё сжалось от осознания собственного заблуждения. Она поняла, как легко и удобно ей было во всём винить ведьм, закрывая глаза на реальную вседозволенность знати, о делах которой она знала не понаслышке. Иметь осязаемого, понятного врага, на которого можно излить всю ярость, было проще. В душе Цзян Чэн с новой силой пробудились те жгучие чувства, что она испытала, когда Вэй Ин сорвалась в пропасть на горе Луаньцзан. Острое, почти невыносимое желание извиниться за свою несдержанность теперь смешивалось с глубокой благодарностью к той, кого она привыкла обвинять. Ваньинь наконец осознала в полной мере, что Усянь не виновата. Она, как и все они, стала жертвой слепой судьбы, но в дополнение к этому несла на плечах груз вековых гонений. Вэй Ин не выбирала, какой родиться. И в отличие от истинных чудовищ в человеческом обличье, таких как Мэн Яо или Ван Линцзяо, она всегда стремилась дарить окружающим поддержку и свою яркую улыбку, даже когда её собственное сердце обливалось кровью. Перед глазами девушки чередой пронеслись моменты из прошлого. Вот она в очередной раз при сестре гневно порицает ведьм, обвиняя их во всех бедах Империи. Вот она продолжает хранить холодное молчание даже тогда, когда выясняется, что обвинения были ложными. Только теперь она начала понимать смысл тех опустошенных взглядов, что порой мелькали на лице Усянь, мгновенно омрачая его свет. Всё становилось на свои места. Заклинательница даже боялась вообразить, каково это — проживать каждый день, скрывая свою истинную суть и буквально захлебываясь в постоянном страхе разоблачения. Новая волна сожалений, горьких и тяжелых, как свинец, прокатилась по телу. Цзян Чэн до боли захотелось вернуть время вспять, и обнять ту маленькую, пугливую девочку, что когда-то со страхом и надеждой ходила за ней по пятам в Пристани Лотоса. Ей хотелось заверить что та не виновата, что её происхождение — не проклятие, а дар, но она не могла. У неё не было власти над прошлым. Более того, теперь она чувствовала, что лишилась права даже просто показаться сестре на глаза. Её холодность, отчужденность и вечные упреки подталкивали и без того искалеченную душу Вэй Ин в пропасть отчаяния и тьмы. Остальные присутствующие не остались в стороне. Зал наполнился негромким гулом голосов, теплыми словами поздравлений и искренними пожеланиями, которые позволили долгожданному расслаблению наконец просочиться в застывшее пространство. Напряжение, державшее всех в тисках последние часы, начало медленно оседать, как пыль после бури. Перед тем как покинуть зал, Юй Цзыюань бросила на среднюю дочь лишь один мимолетный, но пронзительный взгляд. В этом безмолвном послании читалось одобрение — она видела, что Ваньинь приняла верное решение, усмирив гордыню ради истины. Когда тяжелые двери закрылись в опустевшем зале остались лишь Император и его наложница. Первый Нефрит легкой, почти бесшумной поступью подошел к возлюбленной со спины. Он осторожно обнял её, сцепляя пальцы в замок на её животе и опуская голову на плечо. В этом жесте было всё: и желание защитить, и безмолвная просьба разделить тяготы этого бесконечного дня. — Поздравляю. Ты станешь старшей сестрой. — Негромко произнес юноша. Его голос звучал мягко. Это была простая беседа двух близких людей, уставших от бремени власти. — Снова. — Намекая, что у нее уже есть младшая сестра в лице Усянь. — Кого ты хочешь больше? Брата или сестру? — Продолжал Цзэу-Цзюнь, чутко уловив, что в её голосе при упоминании ведьмы больше не было прежней ледяной горечи. — Хватит с меня сестер. — Ваньинь едва заметно хмыкнула, и уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. — Хочу брата. Да и отцу нужен наследник. Но на самом деле неважно, кто родится... Я стану лучше для него. — Ты и так замечательная, А-Чэн. — Сичэнь запечатлел короткий, нежный поцелуй у её виска, словно ставя печать под своими словами. — Нет. — Она покачала в ответ головой, и её взгляд снова подернулся дымкой печали. — Я не смогла уберечь Усянь. Более того, я сама стала одной из причин того, в каком состоянии она сейчас находится. — Не вини себя. В том что произошло виноваты лишь жадность и безразличность этого мира. — Мягко возразил Первый Нефрит, имея в виду тех, кто ради власти был готов пойти по трупам. — А-Хуань… — Позвала Цзян Чэн, разворачиваясь в столь необходимых и родных объятиях. — Ты пойдешь со мной? Ей не нужно было уточнять. Сичэнь мгновенно понял, куда именно стремится её израненное сердце, и светлая, понимающая улыбка озарила его лицо. Ему было отрадно видеть эти перемены в возлюбленной. Он искренне надеялся, что к тому моменту, когда пара очнется, они успеют подготовить почву для того, чтобы мир стал хоть чуточку милосерднее к тем, кто этого не заслуживает. — Я всегда буду рядом, и поддержу тебя в каждом твоем шаге. — Произнес он, переплетая свои пальцы с её и увлекая за собой к выходу. Шаги гулким эхом отскакивали от стен в крыле Великого Принца. Зажженные на стенах фонарики подергивались, отдавая остатки тепла, которое, казалось, давно покинуло эту часть дворца. Массивная дверь, ведущая в покои Второго Нефрита, внешне ничем не отличалась от сотен других дверей замка, но для Ваньинь она сейчас казалась слишком большой и тяжелой. Когда Лань Хуань пропустил девушку внутрь, первое, что она ощутила, — это холод, пробирающий до костей, словно она внезапно вышла в февральскую стужу на улицу, не надев меховой накидки. В комнате царил неестественный, застывший полумрак. Первым порывом заклинательницы было желание немедленно отдернуть тяжелые шторы и впустить в комнату яркое весеннее солнце, которое на удивление даже в столице дарило уже тепло словно летом, как будто зная, что где-то здесь есть те, кого необходимо согреть. Сделав тяжелый, почти нерешительный шаг вперед, Цзян Чэн остановилась у самого края широкой кровати. Прошло совсем немного времени с тех пор, как она видела их в последний раз, но сейчас, в застывшем полумраке комнаты, перемены казались пугающими. Она подметила и бледность, совсем несвойственную ее сестре и изнеможденность, что так и не прошла, делая облик похожим на тот, что был у Вэй Ин в первый год её появления в Пристани Лотоса. Обойдя кровать, Ваньинь осторожно присела на край, стараясь не нарушить покой спящих. Она медленно протянула руку и коснулась свободной ладони ведьмы. В то же мгновение волна ледяной дрожи прошла по всему её телу, отозвавшись в сердце тупой, ноющей болью. — Ты пропустила поистине грандиозную новость. — Почти шепотом произнесла заклинательница. Почему-то здесь не хотелось говорить громче. — Это на тебя совсем не похоже. — Грустная улыбка отразилась на ее лице. — У нас будет младший брат или сестра. Матушка беременна. — Сообщила она, чуть сильнее сжимая тонкие пальцы младшей сестры, так и не выпустив ее руку из своей ладони. — Я не справлюсь без тебя. — Продолжила она, наконец-то отпуская напряжение, которое несла в себе долгие дни. — Ума не приложу, как Яньли приглядывая за нами обеими, но я так точно не смогу. Ты тоже должна помогать с ребенком, ведь мы… — Слово на мгновение застряло в горле. Но это не был ком прежней обиды; это был ком сожаления о потерянном времени. Цзян Чэн твердо решила, что обязательно повторит это вслух, когда Вэй Ин откроет глаза. — Мы ведь семья. Император стоял в стороне не вмешиваясь, и просто давал ощущение опоры, в которой его возлюбленная сейчас нуждалась больше всего. Он с некой гордостью в глазах, словно родитель, следивший за успехами своего ребенка, и легкой улыбкой наблюдал за Цзян Чэн, позволяя выговориться и наконец-то разобраться в том хаосе эмоций и чувств, что скопился у нее внутри. — Я хочу извиниться. — Продолжила Ваньинь, и её голос чуть дрогнул, а в голове внезапно всплыл недавний разговор с Хранителем Библиотеки. Когда она решила немного развеяться, ощутив себя словно в клетке и покинув рабочий кабинет Цзэу-Цзюня, который они теперь делили на двоих, ноги сами привели в небольшой сад неподалеку от крыла Императора. Среди цветущих деревьев она заметила фигуру в белом, уже зная кто это. Хоть и хотелось побыть в одиночестве, но она не была против компании Старейшины рода. Он в неком роде напоминал ей отца, хоть и разительно отличался от него. Разговор между ними тек в плавном ритме, но его слова плотно поселились в мыслях, заставляя прокручивать их снова и снова. «Знаешь, что сделать гораздо тяжелее чем извиниться? Труднее научиться прощать. Особенно — прощать самих себя. Потому что никто не скажет, что следует делать, кроме тебя самой.» — И поблагодарить… за многое. — Продолжила она, возвращаясь из воспоминаний в холодную реальность. — Ты наверняка, и сама не догадываешься, сколько всего для нас сделала. Мне нужно столько всего тебе рассказать. И я научусь… обещаю тебе, я научусь прощать себя и стану сильнее ради нас всех. Так что просыпайся. В этих стенах слишком тихо, слишком правильно и спокойно. Этому месту не хватает твоего шума и твоей улыбки. Она сидела в тишине, не выпуская руку сестры, а тени в комнате казались теперь чуть менее густыми, словно само признание начало понемногу разгонять скопившейся мрак. Наконец то напряжение, что раздражало и словно зудело под кожей, требуя немедленного выхода, наконец-то прорвалось, оставляя после себя лишь чистую, звенящую решимость. Ваньинь отчетливо осознала — теперь остается только ждать и готовиться. Готовиться к тому моменту, когда пара откроет глаза, чтобы успеть возвести вокруг своей семьи надежную стену и оградить их от новой боли, которую наверняка уже готовили затаившиеся враги. Наблюдая за общими ужинами, Цзян Чэн видела подтверждение своим мыслям: не нужно быть связанными по крови, чтобы стать семьей. За одним столом сидели те, кого она теперь с легкостью называла друзьями и по-настоящему родными людьми. Их объединяли не только общие принципы и убеждения, но и стремление к справедливости, равенству и, главное, к безопасности каждого, кто им дорог. Ваньинь продолжала пытаться согреть руку Усянь в собственных ладонях, но, осознав тщетность усилий, бережно убрала руку сестры под одеяло — маленький, почти бессмысленный жест заботы, словно это могло защитить ту от внутреннего холода. Поднявшись, заклинательница сразу оказалась в крепких объятиях Первого Нефрита, которые, как и всегда, дарили ей покой и ощущение дома. — Они обязательно скоро проснутся. — Произнесла она, уткнувшись куда-то в грудь Сичэня и крепко оплетая его торс руками. Получив нежный поцелуй в макушку, она на мгновение замерла, черпая силы в его тепле, а затем мягко отстранилась. Переплетя пальцы с юношей, Цзян Чэн покинула покои. И никто из них уже не увидел тот внезапный всплеск красок и первозданной мощи, что в ту же секунду бесшумно окутал пространство спальни. Мириады разноцветных огней, пульсирующих и живых, наполнили комнату, мгновенно затмив слабый свет фонариков. Каждое их плавное, тягучее движение словно прогревало воздух, вытесняя поселившийся здесь мертвенный холод. Хаотичное кружение искр сменилось направленным, почти ритуальным приближением к неподвижным телам на кровати. Мягкий блеск жизни отливал на бледной коже Великого Принца всякий раз, когда очередной огонек бесследно исчезал в его теле, возвращая былую силу. Вся ночь пропиталась светом этих первозданных светлячков, отдававших дань уважения величайшему существу и израненной, но великой душе. В спальне раздался первый рваный, глубокий выдох под проблески рассветного солнца. Последний огонек, мерцая, проник под кожу в том самом месте, где ладони Лань Чжаня и Вэй Ин были крепко сжаты, прорезая застоявшуюся тишину и позволяя судьбе продолжить плести их общую нить, преподнося на каждом новом шаге неизбежный и важный выбор.