На вкус - ты.

Хайтам ест, как робот. Словно это не он садится за стол, а его тело выполняет предустановленную команду «поддерживать биологические функции». Вилка в руке у него двигается чётко, равномерно, будто метроном. Раз — кусок, два — жевание, три — проглотить. — …ты точно не умер? — спрашиваю я, наблюдая за этим зомби-шоу. Он даже не поднимает взгляд. — Пока ты не начнёшь готовить рис как человек, у меня будут причины страдать. — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что тебе вкусно, Хайтам. — Я ем. Этого достаточно. Молчание на пару секунд. Всё это… странно. Я, конечно, не повар от бога, но настолько безэмоционально даже тюремную баланду не поглощают. Он не морщится, не хвалит, не критикует. Он просто ест, будто это картон. Будто он не чувствует вкуса. — Подожди, — я опираюсь локтем о стол, — ты всегда так ешь? — А как надо? Он поднимает глаза — и впервые за вечер его взгляд не отрешённый. Он смотрит прямо, хищно, будто знает, к чему я веду. — Ты не чувствуешь? Вообще? Он отодвигает тарелку. Лёгкое движение, но в нём больше правды, чем во всех его словах за месяц. — Не чувствую. Не с тех пор, как стало ясно, что я — вилка. Молния. Всё встаёт на место. Почему он всегда ест один и быстро. Почему не замечает, когда соль заканчивается. Почему с утра пьёт кофе без сахара и без молока — как жижу, а не удовольствие. — Чёрт. — Я откидываюсь на спинку стула, чувствую, как щёки горят. — Я тебе всё это время… готовлю эту дрянь, а ты даже… Он поднимает руку. Спокойно. — Я ем не ради вкуса. Я ем, потому что иначе начну чувствовать… другое. — Вроде вкуса моей клубничной задницы? — я щурусь саркастично. — Именно. И мы снова молчим. Он — с отрешённым лицом. Я — с комком в горле, который почему-то похож на зависть, жалость и ещё что-то липкое, как глазурь. — Ты мог бы сказать. — А ты перестал бы готовить? Я замолкаю. Не знаю. Наверное, нет. Потому что хоть я и торт — я не сразу это понял. А теперь… Теперь хочу, чтобы он ел. Даже если ничего не чувствует. Даже если ест меня глазами. И вот уже неважно, что это просто рис. Или что я перелил соевого соуса и снова не разморозил мясо. Важно, что он ест то, что я сделал. Потому что если не это… то он начнёт хотеть другое. И я не уверен, выживу ли я, если он однажды всё-таки решит попробовать настоящий вкус.

***

Он снова оставил свою чёртову кружку на моём проекте. Я вбил файл и развернулся. Его не было в комнате. Конечно. Только запах остался — раздражающе сладкий, как дешёвый марципан и грёбаная клубничная эссенция. Он воняет, как десертный ад. И это не фигура речи. Мой организм реагирует каждый раз. Слюна, гнев, лёгкая дрожь в запястьях. Вкус, он есть, он настоящий, он — торт. Но у меня есть самоконтроль. В отличие от него — с дипломом, живущего у меня на шее, как будто итог долга. — Кавех, — рычу я, входя в гостиную, — ты в курсе, что у тебя аромат — как у похоронной конфеты? Он поднимает глаза от планшета. Безмятежный, красивый — до тошноты. Губы, как гляссе, кожа, как сливки. Блевать хочется. — Это тело, Хайтам, прости, я не выбирал. — Тебе бы сдохнуть от собственной ванили. Людей с диабетом рядом с тобой сносит ветром. Он нагло хмыкает. Он знает, он знает, кто я. — А ты всё продолжаешь нюхать, значит, не так уж плохо пахну, верно? Вилка в груди. Нет, не та, настоящая. Голод под кожей. Я не чувствовал вкус еды три года. Только он — как вызов, как испытание, как пряный, недостижимый пир. — Если я когда-нибудь сорвусь, Кавех… — То ты начнёшь с горла, я в курсе. Но не забудь, что я всё ещё плачу половину за аренду. Я моргаю. Он улыбается. Он хочет, чтобы я сорвался. Он… играет с этим. Он — не просто торт. Он — тот торт, который смотрит тебе в глаза, пока ты его ешь.

***

Он не отвечает. Просто продолжает смотреть, не двигаясь, как будто даже дыхание поставлено на паузу. Я знаю этот взгляд. Я живу с этим взглядом. Стеклянный, безэмоциональный, идеально чистый — как лабораторный срез. Но сейчас в нём что-то дрожит. — Хайтам, — говорю я тише. — Ты можешь не отвечать. Просто… — Не надо. Голос — отрезанный, как проволокой. Он отворачивается. Пальцы сжаты на подлокотнике стула, как будто это не мебель, а его единственное спасение от хаоса. — Ты не понимаешь, Кавех. — Я как раз всё понимаю. — Я встаю, обхожу стол, приближаюсь. — Ты боишься, что как только дашь волю, разрушишь всё. — Это не страх. Это факты. — Он поворачивает голову — медленно, будто это требует усилий. — Я не человек, Кавех. Я ем, чтобы не… почувствовать. Потому что если начну — ты будешь первым, кого я захочу разобрать до основ. — Ну и что. — Я стою уже рядом, и сердце у меня стучит так, будто сейчас из груди вырвется. — Я всё равно рядом. Я уже твой, Хайтам. — Ты говоришь так, будто это романтика. Но это болезнь. Это сбой. Он поднимается. Неожиданно. В полный рост. И я вдруг осознаю, насколько он больше, выше, насколько опаснее. — Каждый раз, когда ты подходишь ближе, мне приходится запускать новые уровни самоконтроля. — Может, я хочу, чтобы ты перестал. — А я нет. Тишина. Он сжимает кулаки. Я вижу, как у него под кожей дергается жила, как уголок губ дрожит, предательски, как будто там эмоция — но её держат на цепи. — Ты не еда. — Глухо. — Не вещь. Не идея, которую я могу разобрать. Ты слишком… живой. — Так прикоснись. Пока я ещё тёплый. — Кавех… Я делаю шаг. Тонкий, осторожный. Дышать трудно, но он не двигается. Я прикасаюсь пальцами к его щеке — и чувствую, как напрягается каждая мышца в его теле. Как будто я запустил реакцию, от которой зависит всё. Мир, разум, его собственное «я». — Если хочешь — останови. Если боишься — уйди. Но не ври мне, Хайтам. Не делай вид, что тебе не нужно ничего. Я ведь рядом не просто так. Молчание. Тишина такая, будто мир заткнул уши, не желая мешать. Потом — движение. Он берёт меня за запястье. Легко, почти невесомо. Но я чувствую силу, скрытую под этим. Контроль. Звериный, хищный, ужасающий. Он сдерживает себя, как будто если отпустит — мы оба исчезнем в этом поцелуе, в этом касании, в этой невыносимой близости. — Если я позволю — я не остановлюсь. — А я и не прошу тебя останавливаться. Он выдыхает. Один раз, медленно, с усилием. И в следующий момент его лоб касается моего. Только это. Ни поцелуя, ни объятий. Просто тёплое прикосновение лбом — как будто он прикасается ко мне мыслями, страхами, всем, чем нельзя делиться. — Ты… слишком много значишь, чтобы я ошибся.