Пустое место

Саки с Макси шли по коридорам школы, неторопливо и тихо шагая по людному зданию. Высокий парень небрежно и безынтересно бросал взгляды на мимо приходящих, незнакомых ему детей. В это же время его товарищ в солнцезащитных очках неустанно и воодешевленно о чем-то очень долго рассказывал. Из его речи Саки не услышал абсолютно ничего, продолжая то взглядом скользить по стенам и кафельному полу школы, то вновь кидая беспристрастные взгляды на серую массу вокруг. Он не хотел, противился хоть раз взглянуть в сторону товарища, игнорируя его присутствие и оставаясь рядом с ним лишь как призрачный собеседник. А тот в свою очередь часто-часто оглядывался на него и каждый раз разочарованно сжимал челюсти, делал секундную паузу, но продолжал с той же показной уверенностью. Наконец, Макси привлек его внимание неожиданным предложением прогулять последний урок. Тот обернулся на очкастого, взглянул на него своими усталыми глазами сверху вниз, не опустив головы. Пробормотал что-то тихо и будто неохотно: "да не. Ты лучше без меня, если хошь". Русоволосый поджал губы, смотря на равнодушного друга сквозь тонированные стеклы очков. "Тогда в пизду это. Не клево это - одному прогуливать. Посплю лучше на уроке" - торопливо ответил он, сглотнув ком в горле и почесав озадаченно и неловко затылок. Услышав от того лишь гортанное "мм", он выдохнул и, засунув руки в карманы джинс, отвернул от него голову. Они продолжили идти по коридору, но уже молча. К началу занятия вместе со всеми зашли в класс и сели на свои места, чуть поодаль друг от друга, на разные парты. Саки расслабленно вздохнул, когда уселся за свой стол и чуть ли не облакотился на него и не заснул. Он лишь широко расставив локти, положил руки на гладкую поверхность. Невольно его взгляд упал на пустое место рядом с собой, где он привык видеть низкого ростом, миловидной наружности блондина. В его взгляде что-то изменилось, словно на впалые глаза упала тень, его густые смольные брови нахмурились. Ссутулившись он взьерошил себе неккуратно стриженые, заросшие волосы, заставляя себя собраться с мыслями. Но, остановившись, он понял, что ему не стало лучше. Со смирением в лице парень подпер голову кулаком и потупил взгляд к окну, из которого лился свет, едва высунувшегося из за облаков, светила. На свету его кожа словно приобрела более здоровый оттенок, а темные круги под глазами сделались светлее. Редкие ресницы подрагивали, когда тот рассматривал привычную картину школьного двора и может, пару зданий за его пределами. Слова, произнесенные учителем не доходили до Саки даже самым тихим писком или глухим бубнежом. Он просто закрылся от этого мира, невольно соорудив вокруг себя непроходимый барьер, и оставался там наедине со своими мыслями. Макси сидел за своей партой в самом первом ряду и так же не проявлял интерес к учебе. При этом он ясно слышал каждое слово. Не только зажитой учительницы, но и громкие перешептывания других детей в классе. Все их слова вихрем и громом разносились по комнате и кружили вокруг подростка неразборчивым набором нескончаемых, хаотично чередующихся между собой звуков. Он хмурил брови, морща нос от неприятного чувства и с обреченным видом массировал висок. Он решил незаметно и как-то вскольз бросить взгляд на Саки, но стоило ему увидеть отстраненного, но такого статного и загадочного в своем представлении друга, что боль по началу утихла, забывшись на мгновение. Ему показалось, это островом. Тем самым из дешевых романтичных фильмов, где вокруг бушующего океана и непереставаемых гроз, можно найти незначительный, на первый взгляд, кусок суши, где царит спокойствие. Как бы он не пытался, сейчас он не мог оторвать от него своих карих глаз, усердно вглядываясь во все мелочи его души и тела. Оттуда он мог разглядеть даже болезненно выпуклые и темные вены в тыльной стороне его всегда холодных рук. И, о, как же сильно он хотел тогда прикоснуться к ним. Осторожно, почти невесомо положить свою ладонь поверх его и, легонько пригладив большим пальцем сухую от холода и ветра кожу, развернуть его, сплести пальцы двух рук и никогда впредь не отпускать. Тогда ему казалось, что вместе они смотрелись бы идеально. Как неприятно и больно осозновать, что единственное прикосновение, позволенное ему было только случайные касания пальцев, когда те стреляли сигареты друг другу, легкое дружеское рукопожатие и похлопывание в плечо. В тот день он бы решился раздвинуть свои потрескавшиеся от ударов пульса ребра, нещадно вырезать обнажившееся этому миру сердце и протянуть ему. Но узнав и поняв неинтерес его к своей персоне, лишь больно стискивал ткань свитера над своей грудью. Еще бьется. Но он этого никогда не услышит и не увидит, смотря и внимая лишь того, кто ему действительно был важен и интересен. А Макси им никогда и не был. Не был даже когда он опирался ему в плечо и делил одну сигарету, докуривая остатки совместной дозы никотина вечером, в балконе заброшки. Не был и когда они случайно пересекались взглядами, когда другой еще не носил всегда закрывающие его глаза очки. Или даже когда переписывались целую ночь, обговорив все на все темы, которые могли тогда до утра придумать и вспомнить. Никогда. В тот день он раскрыл не душу, но сердце. Оно еще билось под ребрами,распространяя тоску в красной жижей и он вскрыл его. И вот, утыкаясь щекой в холодную стену узкой кабинки туалета, он истекал своей тоской по несбыточному. Прямо с сердца. Приглушенный стук его центра жизни отдавался по всему телу, дарило тепло, которое постепенно меркло и, казалось, переставало греть вовсе. Последние отголоски этого тепла заканчивались на левом запястье, пачкали кафельный пол. И мотор его жизни, преисполненный невидимой надежды так долго, постепенно затих.