Накануне.

«Она вышла из пены, худой отпечаток плеча оставляя на кафеле.»       Всё меняется в тот момент, когда вместо глухого удара о дно заброшенного бассейна раздаётся всплеск воды. Они ныряют, не успевая полностью осознать случившееся. Выплывают, хватаясь за бортики, помогают друг другу вылезти. Затем — пару ударов под дых для профилактики. Паша в этот момент слегка улыбается и проводит языком по губам, слизывая редкие капли воды. От продолжения "обмена любезностями" их останавливает так невовремя вошедшая уборщица. Если бы не она, то Сергей наверняка бы сломал парню нос, чтобы потом целоваться с привкусом ржавого железа. «И хана тебе, доигрался ты, старый дурак, вот и вся эпитафия.»       Женщина трясёт шваброй и прогоняет мужчин сушиться. Заботливо гладит их одежду, вымокшую насквозь, пока они сверлят друг друга прожигающими взглядами. Вот только смысл у них во взглядах разный. Паша смотрит с ненавистью. С животным желанием разорвать глотку за своих друзей и с холодным отсчётом до собственной смерти. Сергей же смотрит с осознанием, что его мозг прямо сейчас татуирует на подкорке образ: дрожащие в напряжении плечи, острые скулы, синяки под глазами, светлый ежик волос, сейчас взъерошенный, как воробьиные перья, обмотанная вокруг бёдер простыня. Почему-то кажется, что так не должно быть. Не должно быть такой кафельно-хрупкой кожи на теле того, кто испортил тебе жизнь. Не должно хотеться зарыться в эти пшеничные волосы пальцами.       До дома Костенко они идут практически молча. Лишь когда до подъезда остаётся пара десятков метров, Паша вдруг решает поинтересоваться, куда они идут. Надо же, вспомнил об осторожности? Сергей отвечает, что они переждут пару часов в его квартире, заодно досохнут до конца — на улице пусть и тепло, но всё же ночь. Паша почему-то улыбается, ехидно так, как умеет. Хочется спросить, что его развеселило, но мужчина отмахивается от этой мысли. За сегодняшний день произошло слишком много странного, чтобы придавать этому значение.       В квартире тихо. Не слышно даже шума улицы, отчего кажется, что они остались одни в мире. А, может, так и есть. Сергей порывается щёлкнуть выключателем, но вдруг одёргивает себя. Не сейчас. Отчего-то хочется сохранить эту пронизывающую до костей темноту. Раствориться в ней, словно утопая в чернилах. Мужчина уставше трёт переносицу и садится на диван. Паша, до этого с любопытством осматривающий чужую квартиру, нагло скидывает кроссовки, раскидывая их по полу в коридоре, и опускается рядом с Костенко.       Они могли бы снова попытаться разбить друг другу лица, но оба слишком устали для этого. Сидят неподвижно, пока Паша не отпускает голову на чужое плечо. Ожидает, что ему тут же отвесят подзатыльник, но этого не происходит. Тогда он двигается уже смелее, подтягивает к себе ноги, подгибая их в коленях, закидывает на диван и прикрывает глаза. До взрыва ещё около трёх часов. Он успеет подремать. «На город падает тьма; засыпает шпана, просыпается мафия.»       Сергей не противится. Аккуратно поднимается, укладывая макушку парня на подлокотник, и приносит из другой комнаты старенький шерстяной плед. Желание прикоснуться вдруг становится сильнее. Зарождается где-то на кончиках пальцев и током пробегает по всему телу. Костенко трясёт головой, отгоняя назойливые мысли, и подходит к окну. Про себя отмечает, что очень разумно не включил свет — на улице появился он же, но молодой, отсюда, из восемьдесят шестого, который кидает взгляд на окна своей квартиры и, не увидев ничего подозрительного, садится в служебную машину. Теперь их точно никто не потревожит. «И жаль не удержать на мгновение оставшуюся ночь перед финальным падением.»       Сергей вдруг задумывается. Сердце резко щемит и словно пытается сбежать из груди. На языке появляется горький привкус утраты, привкус смерти. В голове набатом гудит просьба остановиться. Никуда не идти, не ехать, не стрелять. Перед глазами плывут образы — Костенко плохо понимает, что это за картинки: прошлое, будущее, настоящее? Но это неважно. Он видит Америку, Пашу с разбитым лицом, судорожно сжимающим "розочку" из бутылки. Видит, как его сбивает и топит собственная машина, утягивая на дно реки. Видит потерянные глаза Вершинина, пугающей пустотой смотрящие на него. Это всё проносится вихрем в голове, сбивая с ног. Почему-то становится страшно. Сергей редко чего-либо боится — профессиональная выправка не позволяет. Но сейчас где-то в груди рождается первобытный, животный страх, который он не в силах контролировать. Он присланяется к оконной раме. «Ведь завтра перевернёт всё; завтра пара человек не вернётся домой.»       Вдруг показалось, что он сюда больше не вернётся — не в Припять, не в эту квартиру, а в то эфемерное понятие "дома", которым он привык описывать места, где чувствовал себя в безопасности. Словно он просто перестанет существовать. «Мог я себе представлять пару дней тому назад без юродства, чем, кроме постели совместной, знакомство теперь с моим мальчиком-пиздец обернётся?»       Сзади раздаётся тихое копошение. Костенко поворачивается, наблюдая, как Паша сонно разлепляет глаза и улыбается. — Решил не душить меня во сне? — И смотрит так, словно ему даже жалко, что он проснулся. Сергей сжимает челюсть и игнорирует нападки парня, отворачиваясь обратно к окну. — Я сейчас почему-то задумался: а зачем это всё? — Роняет мужчина, продолжая всматриваться в ночную темноту. Паша непонимающе мычит и тоже подходить к окну. — Сначала я думал забрать у вас прибор, чтобы исправить всё самому. Потом я хотел разрушить четвёртый блок, чтобы взрыва не было. А теперь я думаю, что надо свою жизнь как-то по-другому исправлять. Как будто если я сейчас что-то изменю, то сделаю только хуже.       Он замолчал, думая о том, что просто откровенно заебался. Заебался двадцать семь лет ждать дня, когда можно в полной мере отомстить. Заебался бегать от ответственности за свои ошибки. Заебался стрелять быстрее, чем успеет проанализировать ситуацию. — Забавно, что ты это осознал только после того, как застрелил моих друзей, — прошипел Паша и вздохнул, сжимая кулаки. — Но я понимаю, о чём ты. Вернее, чувствую — гибель и смерть. Я не понял, о чём это. Но всё это только что видел во сне. И слова «где нас нет». Ты ведь тоже видел Америку, — Не спрашивает, а констатирует факт.       Сергей кивает. И думает о том, что заслужил отдых. Пусть даже на том свете.       Через полтора часа гремит взрыв. Через полтора часа Пашу выкидывает обратно. Перед глазами — образ исчезающего во времени бывшего капитана КГБ СССР Сергея Костенко. И падающая вышка над четвёртым энергоблоком. Они всё же предотвратили аварию на ЧАЭС. «Рубикон перейдён, срок истёк. Ты прочтёшь обо всём в новостях.»