Клубок красных нитей

      Приход нового человека в жизнь — это волнительное событие.       Хотел ли ты перемен или был достаточно забит делами — похуй. Судьба плевала на чьё-то там мнение, за шкирку кидая запутанный и сложный клубок со своими закидонами. Хорошо, если искать нить начала и тянуть до самого конца не приходилось. Иногда волокна рвались самостоятельно, пусть долго и больно, но рвались. Иногда приходилось резать, оставляя след от сильно сжатых ручек ножниц.       Любой человек, пришедший в жизнь, как ни крути был связан с тобой красной нитью. Общались вы три дня, месяц, год — неважно, потому что урок будет длиться и повторяться, пока ученик не поймёт темы.       Набивать шишки в прямом и переносном смысле у Саши получалось на ура, хоть что-то. В случае с людьми он стабильно летел лицом в грязь, с недавнего времени не в силах подняться.       Как он мог пропустить приход нового человека, тем более, участника в компанию? Забегался и забылся в паутине личных проблем — скажи это Илье, и всё окончательно пошло бы по пизде.       Повезло, что мозги при крайнем падении напрочь не отшибло.       — Саш, сколько тебя можно ждать?       Ещё один Александр, — или по привычному, — Саня, недовольно смотрел на спешившую тёску.       Когда парни придумывали никнеймы, а с ними и клички, идеи закончились на двух Александрах. Данила предлагал звать по фамилиям, Илья по никам с Твича, а Влад, появляясь редко, но очень метко, сказал:       — Ну посмотрите на них, — все непонимающе переглянулись, — один Саня, другой — Саша. Разная аура, не чувствуете?       Минута молчания и переглядок. Саня (Фрама), будто специально зачёсывая смоляные волосы, подмигнул. Саша (Парадеевич), сжимая холодные ладони, лучезарно улыбнулся, зажмуривая глаза.       Да, Влад оказался прав. И всё-таки в компании должен быть гений, миллиардер, плейбой и филантроп.       Илья, засмеявшись, утвердил сокращённые имена. Перекраситься в стальной блонд и отращивать волосы — лучшие решения Парадеева за последние два года.       — Парни, сорян, — выдох; руки легли чуть выше колен, — мама задержала.       — В таких случаях не извиняются, — в поле зрения замаячила широкая костлявая ладонь.       Саша, подняв голову, столкнулся с глубокими карими глазами, почему-то напомнившие угасшие лампочки в подъезде. Дыхание перехватило, несмотря на забитые лёгкие после пробежки. Контраст сарказма и всемирной грусти в радужке, едва отличимой от зрачка, въелся в подкорку сознания, а растянувшиеся в ухмылке губы и донельзя тёплые ладони обожгли всегда холодную кожу.       — Лёха.       Хлопок ощущался падением в грязь. Снова.       — Познакомились и славно, — наэлектризованные волны, подключающие антенны на одну станцию, шарахнули током — оба дёрнулись, — но еда не ждёт.       Данила, под одобряющие слова Ильи, начал экскурсию, как оказалось, иногороднему.

***

      Вот откуда Саше было знать, что этот новый участник, коллега по хобби, приезжий москвич с татуировкой на правой ноге и просто человек являлся очередным клубком нитей? Причём бордового цвета и не средней сложности, а последней, буквально неразрешимой.       Откуда Саше было знать, что жизнь решила поиграться и добить его? Постоянные встречи, часы, проведённые вместе, тянущиеся безвкусной жвачкой, сказанные одновременно слова, одинаково любимые комбо в КФС, случайные касания, подсаживания рядом, быстрые переглядки и долгие взгляды, во время которых истерзанное сердце истекало кровью, — проделки Судьбы?       Откуда Саше было знать, что Лёша — это микс сигарет, терпкого кофе без сахара, дикой тактильности, раннего рассвета и черного юмора со смущающими пошлостями?       Откуда?       Он не знал, что каждый чёртов (или божий?) день придётся проводить с ним, чуть ли не сидя друг на друге от недостатка пространства. Конечно, лучше быть джентльменом, оставляя девушкам места на диване, а самому жаться к парням, сгорая от жара соприкосновений.       Парадеев, несмотря на дрожание в груди и приливающую к ушам кровь, смеялся со всеми с комментариев по типу «брюнет и блондиночка — моя фав пара».       Смешно? Да нихуя, потому что из пяти парней был один брюнет. Илья, Данила и Влад — шатены, Саня с покрашенными волосами, а Лёша... брюнет.       Надежда, что дрожь в голосе и тяжёлое молчание после таких «завозов» остались незамеченными, быстро тухла. Дыхание в изгиб шеи, пристальный взгляд, якобы незамеченный за шторками осветленных волос, пальцы, скользнувшие по коленке — доказательства очередному проёбу.       Сидя с Ильёй, Данилой и Саней, такого — зажатости в действиях, режущих живот бабочек и смущения в потеющих ладонях — не ощущалось. Да хоть залезть на них или стоять в обнимку — радость и только.       Никакого блядского волнения, неуверенности и мелких оступков. Поначалу Лёша смеялся с запинок и подскальзываний, а после, вглядываясь в ледяные океаны и неестественную улыбку, уточнял, не больно ли.       Саша — это ведь сто семьдесят восемь сантиметров неряшливости, растерянности и банальной неудачи.       Как кто-то мог рассматривать его не со стороны нескладной шпалы? Как кто-то в минутных взглядах, улыбке и голосе искал подтверждения мыслям?       Иногда, сидя на кухне в полутьме и сжирающем по кусочкам одиночестве, Парадеев задавался этими вопросами. Думал об этом, о нём, глядя на пепельницу с бычками и с шумом втягивая откуда-то взявшийся аромат кофе.       Прекратить бы весь этот каламбур, найти бы скрытую камеру и увидеть бы смеющихся с пранка Илью и Саню. Не тянуться бы машинально к его объятиям, не смотреть бы на него во время смеха, не видеть бы его во снах и выходящим из соседнего подъезда. Не прийти бы на ту встречу, не пожать бы его тёплую ладонь, так правильно сжимающую собственную.       Но смог бы Саша своими длинными руками, дрожащими от усталости, в корне перерубить бордовую, судьбоносную нить?       Тёмные глаза, смотрящие с подколом и искренностью, басистый заливистый смех, широкая улыбка и само существование Лёши отвечало: нет, не смог бы.

***

      Что чувствовали люди во время первого поцелуя? Салюты радости, разрывающие нутро; клишированные, но приятные бабочки в животе; покалывания в кончиках пальцев и липкое смущение от первенности?       Саша, ощутив сухость губ на своих, собрал всё и сразу. Обморок, сдавленные лёгкие и потеря реальности — мгновенно обеспеченное, а не приход в норму, прятки взглядов, избегание разговор и любой тактильности — последственное.       Поработали на публику, привлекли зрителей и утвердили понятие «завозов». Молодцы, что сказать! На известность в своём задрипанном городе точно поработали.       Он ведь мог поцеловать в щёку, голову или руку, договориться до стрима о хайпе и, грубо говоря, наебать смотрящих, закрывая лица ладонями.       Да то был даже не поцелуй, блять. Мазня по губам и совместный выдох с ошеломляющим миксом кофе и сливок, табака и вишнёвой жвачки.       Только почему-то мозг напрочь отказывался принимать то за недоразумение или хотя бы чмок. В воспоминаниях уставшего от подработок и учёбы Саши всплывали тяжёлый выдох, сухость губ и нечитаемый взгляд с чертями, ведшими хороводы вокруг пепелища.       Долбануть бы себя по башке или не рассчитать бы дозу таблеток — как жалко.       Бежать, задыхаясь, спотыкаться и падать, разбивая худые коленки, от карих глаз, от тёплых касаний, от Судьбы.       Только все знали, что от неё было невозможно скрыться.

***

      Кто просил Сашу оставаться после стрима, помогая с уборкой квартиры? Саня и Данила свалили сразу же, прикрываясь делами (ага, в половину первого ночи), Илья собрал фантики от конфет и ушёл выкидывать мусор, естественно, безвозвратно.       Полутьма, царившая в недавно ярко освещённой комнате, молчание и хозяин квартиры, стоявший в дверном проёме, оказывали удушающее давление. Ноги подкашивались, руки бросало то в жар, то в холод от недавних прикосновений, а губы зудели.       Затишье перед бурей — волны откатывались назад, очищая пляж.       Достаточно отросшие светлые пряди скрывали постыдно краснеющие щёки и кончики ушей.       — Сашенька, — заминка, казалось, длиною в вечность, — посмотри на меня, пожалуйста.       Прутья веника заскрипели; в голове мгновенно закрутился ворох пиздецово мрачных мыслей. Гной, что долгими годами копился в искалеченной временем и людьми душе, начал выливаться наружу в неподходящее время.       — Ты за весь стрим не посмотрел на меня, почему? — Тело максимально напряглось, спинным мозгом ощутив жар, исходящий от парня. — Что случилось?       Ты случился.       Твои мучительно-испытывающие взгляды, самые родные и тёплые объятия, широкие ладони, притягивающие за рёбра ближе; твой заливистый смех на тупые и взрослые шутки, терпкий аромат кофе, засевший в гниющей башке, ход мыслей; твоё внимание к некогда пустой тени, — случился ты, Лёша.       Не Кореш, не Лёха, а именно Лёша.       Это нечто контрастное, до удушения родное и одновременно далёкое. Описать всё, что ощущал Саша рядом с ним, было в априори невозможным. Это аляпистый бум среди месива, утягивающего на самое дно вот уже второй год. Его протянутые навстречу руки или уже обвивающие плечи, талию и спину — спасательный круг или конец бордовой нити?       — Ничего, Лёш.       Собрать ошмётки сил и убеждающей бодрости стоило дорогого.       — Саша, я всё вижу, — отбивал тот, словно подготовившись к ответам.       Мгновение и глыбы льда в наивно-голубых океанах начали плавиться под жаром огня. Глаза в глаза и губы в губы — вся загвоздка тактильного голода и противоречивого желания быть рядом.       Веник и совок с грохотом упали, потому что ладони сжались в кулаки и со всей дури толкнули в чужую грудь.       Плевать на влажную пелену перед глазами. Плевать на озноб, бьющий по дыханию и самоконтролю. Плевать на настигающие шаги за спиной.       — Саш! — Входная дверь грохнула о стену от удара. — Саша, стой!       Спотыкание на ровном месте и крепкая хватка на запястье ощущались сном. Да, он сейчас откроет глаза, увидит обшарпанный потолок своей комнаты и поймёт, что лучше было бы вскрыться крышкой от консервов тем днём.       Ладонь, явно с наигранной заботой, опустилась на затылок, смягчая удар со стеной. Карие глаза искали взаимности во взгляде, сверкая искренностью.       Его, неряшливую шпалу, бомбу замедленного действия, но мгновенного взрыва вжали в стену, удерживая навесу.       Очередной бум и обещанный разрыв сердца следовал за настойчивым поцелуем. Словно через него можно было получить ответы на вопросы. И только солёные дорожки, испортившие грязную подъездную романтику, остановили Лёшу.       Теперь Саше нечего было терять. Он достиг последнего круга Ада, сумев вынести муки чертят и дьяволов, но не сумев противостоять обворожительности глаз напротив.       Слёзы градом скатывались со впалых раскрасневшихся щёк, пропадали в уголках искусанных губ и где-то на шее. Дрожь била в ноги и руки, невзначай толкая Лёшу. Голова гудела сломанной запчастью, впитывая каждый вздох.       — Саш...       Глаза зажмурились, а губы сжались до побеления. Как бы он хотел провалиться под землю, стереть ему и себе память или уйти навсегда, сказав, забей.       — Почему ты молчал?       Беспомощный всхлип. Его поставили на ноги, но побоялись отпускать: руки остались на плечах.       — Ты не говорил со мной после того стрима, и я думал, что ты просто стесняешься, — у Лёши хорошо выходило импровизировать, но сейчас, глядя на дрожащий комок любви, он запинался.       В ответ отрывистые выдохи и взгляд, выражающий галактическую грусть. Если он вновь ошибётся, приняв пальцы, вцепившиеся в растянутую тёмную майку, и закусанные до крови губы, как знак, то Парадеев точно сбежит.       Руки с разбитой аккуратностью обняли, невольно приподнимая за подмышки. Нежный аромат платиновых волос из-за головы, упавшей на его плечо, ощущался недостающим кислородом.       — Я ведь вижу, как тебе тяжело, почему ты молчишь?       Главная проблема Парадеева — это закрытость. Впервые встретившись с ним, Лёша увидел не запыхавшегося парня, а солнышко. Светлая внешность, картавая речь с нелепыми оговорками, длинные ресницы, взгляд из-под которых бил под дых. И с первого взгляда нельзя было сказать об откровенно хуёвом состоянии и круговороте мыслей, добивающем полуживой оптимизм.       — Я боюсь.       Признаваться было тяжелее, чем молчать — и это главная причина, почему Саша поставил жирный крест на себе.       Объятия согревали, отдаляли от холода подъездной разрисованной стены и выуживали слёзы. Лёша в одной футболке и лёгких штанах обволакивал жаром Сашу, зябнувшего в свитере и джинсах.       Порой молчание было сильнее слов.       Романтика продолжалась бы до самого рассвета, но соседи нарушили идиллию.       — Завтра выйдешь на улицу! — На громкое мяуканье крикнула женщина. — Уже шестерых принесла, куда ещё гулять!       Парадеев прыснул и закашлялся от слёз.       — Действительно, куда ещё, — улыбнулся Лёша, отстраняясь. — Пойдём обратно, Саш. Налью зелёного чая с двумя ложками сахара, как ты любишь.

Как ты любишь.

      Не в спальне, не в гостиной, а именно на кухне объявлялись важные новости и раскрывались секреты.       Слово за словом и защитная стена пала, растопилась, как льдинки, от чувственности и искренности во взгляде рядом. Саша с частыми остановками и короткими переглядкам поведал правду: об уходе отца, учёбе, о подработках, своих чувствах, мыслях, компании, знакомстве с Ильёй и некогда близких людях. Излил душу, поделившись самым сокровенным и вверив исколотое сердце в большие тёплые ладони.       Лёша, боясь спугнуть доверие Солнышка, внимал слова, подперев кулаком голову. Такой красивый, добрый и истерзанный Судьбой.       Когда чай и кофе были допиты, то пришло время вскрывать карты с другой стороны. Лёша рассказал всё (от школы в Москве до переезда сюда), поглаживая то мягкие волосы, то спину поверх свитера.       — А потом встретил тебя, — целовать алые от зализываний губы хотелось до безумия, но было слишком рано, — и понял, что Судьба.       На самом деле, запутанным и большим клубком нитей являлся не Лёша, а сам Саша. Ранее распутывание нитей и привыкание к закидонам было только с его стороны, но теперь всё будет по-другому.       Всё будет хорошо.