beyond yourself

      Грохот. Вой. Треск. Волнение. Затишье. Проблески внешнего мира. Тонкая трещина освобождения, заметная лишь тому, кто в этом нуждается. Как след на смятом обрывке бумаги, мелкий порез на пальце, как щель на огрубевшей земле в пустыне, что нещадно выжигается солнечными лучами.       Это было первое и последнее, что узрели бесчисленные глаза Люцифера, когда он, не раздумывая, ринулся наверх всем своим естеством, едва успев до «закрытия».       Теперь он вновь ходил по Земле. Слабо представлялось то, что происходило здесь незадолго до появления первобытного Зла, коим, к удивлению, на сей раз был вовсе не он, но возникла догадка, кто являлся причиной, потому он отправился исследовать округу. Ожидаемо, его содействию не обрадовался никто, и только один человек всё ещё негодует сильнее других.       Они нечасто пересекаются в бункере, если вообще обращают внимание друг на друга в присутствии кого-то.       Как правило, Сэм жмётся по сторонам с парой-тройкой книг, кофе, растрёпанными волосами и вечно похоронным выражением лица, усердно бегает глазами по историческим текстам, раздражающе постукивает пальцами по лакированному столу в холле, потирает заспанные глаза и иногда кому-то звонит. Столько усилий, терпения, демонстративной невозмутимости… аж тошно. Люцифер старается лишний раз к нему не соваться. Время от времени он пробует вывести на эмоции или, скорее, довести до нервного тика, но на этом всё. Тот столь рьяно отказывается подкреплять любые провокации, что даже становится грустно.       Люцифер ходит в библиотеку, как к себе домой, и раз в неделю перекапывает там архивы, которые ещё не успел перекопать. Этого крайне мало для того, чтобы получить информацию, запечатлённую в разуме, разве что, только Бога и Его летописца, и в результате, он, конечно, ничего не находит. Но стабильно продолжает приходить.       Остаётся торчать у потёртой стены до вечера, упорно делая вид, что погружён в какие-то рукописи так же сильно, как Сэм, что так же потворствует чему бы то ни было, ведь ни у кого здесь нет даже подобия плана, а когда слышит скрип петель толстенной внешней двери и торопливые шаги на лестнице — испаряется практически сразу.       Люцифера отнюдь не беспокоят постоянные свирепые взгляды Дина в его сторону, или то, как рука Кастиэля машинально дёргается к припрятанному под плащом клинку, но он исчезает, не желая вновь слушать их забавнейшие угрозы, больше напоминающие детский лепет.       Всякий такой раз он наблюдает одно и то же. Сэм облегчённо смотрит на брата, поскольку тот вернулся целым и невредимым, двигает рядом с собой ещё два стула и, когда они рассаживаются, принимается пересказывать сводку последних новостей. Дин внимает его словам, хмурится, бесится, наезжает на всех по очереди, остывает и достаёт пиво, отвечая нечто вроде «ладно, разберёмся». Слепое геройство ради геройства.       А потом Люцифер вновь смотрит на Сэма, и внутри вдруг что-то скручивается. Что-то старое, тёмное, обозлённое и смердящее на всю грудную клетку, но, тем не менее, важное.       Сэм прощает этим двоим всё, что, так или иначе, приносит ему страдания. Всё, что, порой, не следует прощать. Он совсем не пытается оправдать их ошибки, поддержать заведомо неправильный выбор и соврать, что одобряет их действия, но он никогда от них не отвернётся. Никогда не возненавидит.       Он всегда будет с ними рядом.       Даже сейчас, после порядка трёх бессонных ночей и совсем недавней стычки с Амарой, Сэм светлеет на глазах только от того факта, что находится в кругу семьи, которая его ценит, и плевать хотел на все межличностные и мировые проблемы.       Люцифер прекрасно знает, почему всё так. Неоднократно видел, слышал и спрашивал. В конце концов, если опустить многолетние конфликты на почве братских отношений и всеобщей глупости, Сэма ведь не пытали те, кого он ценит сильнее собственной жизни. Этот сухой факт вовсе не делает легче, по сему Люцифер молча щурится, закусывает нижнюю губу и исчезает, дабы потом обязательно разнести пару помещений в Аду в пыль, надеясь, что это поможет вернуть внутренний холод на своё законное место. Он даже не знает, что заменяет его в такие моменты. Ревность? Отвращение? Зависть?       Время идёт так неприятно долго, будто кто-то растягивает жвачку, периодически разрывая её в те моменты, когда Тьма даёт о себе знать.       Они больше не видятся в бункере. Должно быть, Сэм крайне доволен таким раскладом.       Он гоняет с Дином по всем всплывающим в репортажах местам, где происходят заражения или «вспышки психопатии» в связи с потерями душ, полностью погрузившись не столько в желание опять всех спасти, сколько в сам факт этой своей охоты. Процесс, не влияющий на общие изменения в глобальном смысле, а лишь понижающий тревогу и статистику смертей.       Всё, что угодно, только бы случайно не встретиться. Всё, что угодно, только бы не заговорить.       В конечном итоге, Люцифер поступает примерно так же, хотя и несколько разумнее, как минимум потому, что имеет конкретную цель и стратегию, которая нуждается в тестировании. Он посылает очередную армию демонов во все уголки мира, даёт всевозможные наводки из известных, толкает сразу по несколько мотивационных речей в день, подначивая работать ещё быстрее, лучше, эффективнее, ради хотя бы одной Длани, ведь это лучше, чем ни одной.       Фоновая ядовитая злоба, обычно бурлящая где-то так глубоко, что её даже не чувствуешь, не покидает всё это время. Выплёскивается через край в виде желчи против его воли, что не слишком хорошо способствует поискам, зато отлично подходит для воспитательных процедур. Иной раз Люцифер усмехается тому, как Кроули забивается в угол от случайно повысившегося тона, резких движений, и злоупотребляет этим ради интереса. Иных развлечений сейчас всё равно не найти.       Подобная яркость эмоций для него чужеродна и, пожалуй, пагубна. Все последние тысячелетия, проведённые наедине с собой, как с самой худшей, лучшей, но, всё же, компанией, вытравили не только прежнее сочувствие с доверием, но и какие-либо положительные черты в целом. Радость медленно трансформировалась в удовольствие от садизма, обида — в разрушение, тоска — в скуку, печаль — в лишь больший цинизм, чем прежде. Ничто из этого ныне нельзя распознать. Единственное, что тогда ещё оставалось, являлось смесью ненависти и нескончаемой боли, самой жгучей кислотой, какая может проесть в тебе целую бездну, и её уже никогда ничем не заполнить. Концентрированное отчаяние, превосходящее само понятие потери надежды, смысла, всего и всех. Вот, что тогда оставалось. Но это происходило так давно, что на Земле ещё не придумали солнечные часы.       А потом оно стихло. Неизменным был только холод.       Теперь нужно было снова выволочь всё это из недр своей сущности, как бы то ни было опасно, из-за какого-то наивного предположения о совершенно точно не надуманном признании со стороны одного весьма упрямого, уставшего и злопамятного идиота. Что хуже, Люцифер не стремился лишний раз себя обманывать, и оттого хорошо понимал: идиот прав в своей позиции. Его мнение, правда, всегда было довольно предвзятым, но в последствии только закрепилось.       Всё, что Сэм помнил о Клетке, видел в кошмарах или случайных напоминаниях извне, сводилось либо к его мучениям, либо его рефлексии. В этом не было ничего странного, ведь именно так всё и работает. Не имеет значения, чем ты занимаешься, как поступаешь, о чём думаешь, да и думаешь ли. Клетка — зеркало самых грязных, тяжёлых мыслей и страхов. Каждая твоя идея рождается шлейфом едва заметного света, но его достаточно для того, чтобы отразить. Там нет стен, сдерживающих тебя или этот свет. Есть условные барьеры, от которых бесконечно удаляется всё, что находится внутри, а значит, ты никогда не сможешь выплеснуть свои чувства. Никогда не найдёшь покоя. Они обязательно вернутся в усиленном объёме и могут стать, чем угодно. Словами, галлюцинациями. Пытками.       Поначалу Люцифер этим пользовался. Он знает эти законы лучше, чем что-либо на свете, знает, как их побороть. Но он не помогал. Он молча смотрел на то, что происходит с Сэмом, иногда добавляя к этому несколько импровизированных штрихов. Идеальная расплата. Предательством за предательство, вечностью за вечность, наказанием за ещё одно заточение. На сей раз, без возможности обжалования.       Он не довольствовался малым и усиливал всё, что уже пробовал или только планировал. Переломы при самых разных обстоятельствах, утопление, дробление, скафизм, отравление, распятие и сотни других методик, воссозданных наиболее реалистично. Затем передышка в чернеющей пустоте или какой-то иллюзии. Лишь для того, чтобы Сэм сумел переключиться прежде, чем всё начнётся заново.       Но в один момент, источник его внутренней силы иссяк; она конечна, как и всё, кроме, разве что, Клетки. Человеческая выдержка — тем более.       И Сэм сдался.       Из героя-великомученика, свято верившего в правильность своего поступка, он превратился в безжизненную, опустевшую и ужасно жалкую тень, не способную издать ни звука. Не способную существовать или хотя бы делать вид. Давление отражённых мыслей продолжало расщеплять его изнутри, но больше ничего не менялось. Уничтожать было нечего.       Первые мгновения своего безоговорочного превосходства Люцифер ликовал, предвкушая скорое восстановление и новое начало. Однако, он ошибся.       И тогда стало страшно.       Сэм по-прежнему лежал, вернее, находился где-то далеко внизу, не подавая признаков жизни, ни на что не реагируя, не пытаясь дать отпор. Как размазанное колёсами автомобиля животное, как выпотрошенная тварь, из которой остаётся только сшить чучело на память, как с трудом склеенная ваза, наконец, безвозвратно рассыпавшаяся. Он был настолько изломанным, вывернутым наизнанку несколько тысяч раз, что не смог бы ничего даже при огромном желании. Люцифер осознал это многим позже.       В связи с отсутствием нужного опыта, он полагал, что людское сознание может оправиться так же, как собственное, и это займёт максимум пару сотен лет. Вот только между восстановлением и тем, что осталось от Сэма, была существенная разница. Укрепившаяся за прошедшее время жажда мести схлынула так резко, словно вовсе не имела права на появление, и на её месте сформировалось нечто сродни волнению. А как известно, волнение за других берётся не просто так.       Он кружил возле тонких клочков энергии неизвестно сколько, боясь притронуться и что-либо предпринять, а в разуме не было ничего, кроме бесполезных, размытых метаний, какие вовсе не должны были относится к нему нынешнему.       «Посмотри на себя. Как смеем мы поддерживать то, что творится волей твоею? Ты разрушил всё, что было священным, не ведая ничто, кроме гордыни» — когда-то слова старшего брата, но теперь — лишь собственные мысли. — «Ибо можешь только ломать.»       В отличие от былых сражений, последствия своих новых срывов практически ужасали. Жаль, что тогда, вместо импульсивных решений, никто не научил Люцифера бояться именно этого.       Невозможности исправить ошибки.       Разумеется, Сэм сам довёл до такого. Прежде, чем однозначно утверждать, кто виноват, стоит вспомнить о том, кто решил слетать в Ад вместо сотрудничества. Но откуда ему было знать, чем это кончится? Как мог он постичь эти знания, и, что важнее, разве он бы передумал? Стоило ли вести себя не так самонадеянно, а поговорить с ним в последний раз?       Эти вопросы так и остались без ответов. На следующие несколько веков Люцифер образовал кокон из своей же материи, поглотивший остатки души, и обнимал её всем, чем только возможно. В таких случаях, скорее всего, следовало себя корить, и даже если ситуация разрешится, продолжать ещё очень долго. Это дано не всем. Он всегда реализует только то, что посчитает нужным, пусть и не понимает, что чувствует по этому поводу. Единственное, что вертелось в мыслях все те столетия — опасения, медленно перерастающие в скорбь по тому, чьё рождение навсегда изменило одну длинную, насыщенную, и всё же, крайне бесцельную жизнь. По последнему важному, что в этой жизни вообще осталось.       С каждым прошедшим десятком Люцифер всё больше раздражался от неспособности ускорить регенерацию по щелчку, но продолжал обнимать. Постепенно он заметил, что это и правда тепло. Необычно. Неизвестно. А ещё, почему-то, комфортно.       Монотонно дрейфуя во тьме, он ждал, когда снова сможет почувствовать проблески чужого разума, не уделяя внимания тому, что мог бы к этому привыкнуть. Он просто ждал, рисуя разные этюды видений на случай пробуждения Сэма, который навряд ли захочет встретиться снова. И наконец, это случилось.       Объятия вне остались ресурсом к тому, что изображалось внутри, будь то земля, небо, вода, дом или дорога. Это устраивало всех. Сэма потому, что он был в порядке, а Люцифера… Ему просто не захотелось отпускать. Хотелось врасти в чужое сияние всеми своими силами, всей своей волей так, чтобы разделиться уже не вышло. Вполне возможно, что именно это бы и наступило.       Пока, в один день, сосуществование не окончилось.       Сэм не помнит всего этого, поскольку не осознаёт в полной мере, а если бы осознал, наверняка бы ненавидел куда сильнее.       Спустя пару недель одна хорошая новость, всё-таки, появляется. Демоны отрыли Длань, на которую тут же позарился Кроули, что, в целом, легко решаемо.       Люцифер не торопится делиться результатами с теми, кто не имеет понятия о том, что такое Длань, но облетает бункер под ночь, дабы заранее выведать обстановку.       Он не уверен в том, что конкретно следует проверить, так что осматривает все комнаты, напоследок остановившись возле одной.       По неизвестным причинам очень захотелось вернуться в тело, зайти туда прямо сейчас и что-нибудь сделать. Может быть, снова поиздеваться, подлив масла в огонь. Может быть, бестолково встать на пороге и смотреть в упор. Может быть, сесть рядом и слушать, как Сэм беспокойно ворочается в своей постели и всхлипывает, уткнувшись носом в мокрую подушку ради шумоизоляции, из желания исчезнуть или от всего сразу.       Хотелось что-нибудь сделать. Может быть, лечь рядом, погладить по голове и что-то сказать. Это только теории, вызванные эмоцией, которую Люцифер явно не сумеет охарактеризовать правильно. Она слишком хрупкая. Она ему не нравится. Вызывает чересчур много откликов внутри, а это уже непозволительно и мерзко. В конце концов, Сэм плачет для себя, а не для утешения. Ему это нужно, ведь нечто большее он не примет никогда, даже если бы решился. Он имеет безоговорочное право на неприязнь, агрессию, недоверие и презрение. Но это совсем не умаляет крохотного, режущего осколка из стекла и ненужных переживаний, застрявшего под рёбрами с их первой встречи спустя столько лет. Знать бы ещё, что послужило причиной.       Хотя бы ради осведомлённости.

***

      Когда Сэм остаётся наедине с молодой парой до смерти перепуганных произошедшим людей, то совсем не предполагает, что один из них непременно набросится сзади в попытке прикончить. Он не успевает помыслить о том, что послужило причиной, как и не успевает дать отпор, поскольку мужчина, хотя и значительно ниже, явно не слабее физически.       Хватка на руках неприятеля ослабевает, и Сэм перестаёт бороться. Ему слишком плохо, чтобы продолжать. Из ранее задетого бока вытекло так много крови, что ей можно покрасить стены всей этой деревянной лачуги. В голове селится шум, растекающийся по телу вместе с болью из-за удушья, и он просто закрывает глаза.       Темно. Одиноко. Тихо. Знакомо.       Сэм слышит удаляющиеся шаги, скрип половицы, перешёптывания двух ломающихся от страха голосов, и окончательно теряет сознание. Он не уверен, что это смерть. Она всегда приходит неожиданно резко, беспощадно и не так легко. Если же это на самом деле случилось, то он не имеет ничего против.       Затем чувства возвращаются, колют мелкими иглами, заставляя болезненно застонать и начать двигаться, пронзают позвоночник, останавливаются на раненом боку и… пропадают.       Сэм вновь ощущает чьи-то руки на своей шее, в этот раз более холодные, робкие и, кажется, не стремящиеся причинить вред. Он с трудом делает вдох, пробуя что-нибудь рассмотреть, тяжело кашляет, приподнимается на локтях и, наконец, встречается глазами с Люцифером, что сидит в луже его крови.       У него абсолютно нечитаемое выражение лица. Не то застывшее беспокойство, не то раздражение, не то что-то мягкое, совершенно ему не свойственное. Сэм делает более ровные вдохи и вцепляется в его запястья, но не пытается отодвинуть. Знает, что бесполезно.       Долгие секунды они продолжают сидеть в жалких сантиметрах друг от друга. Сэм глядит на него снизу вверх с затаённой горечью, стыдом, злостью или чувством несправедливости. Люциферу кажется, что со всем по чуть-чуть, но он не может быть уверен. Знает лишь то, что нужно как-то заставить свои связки работать, а язык — двигаться, и произнести хоть что-нибудь. Но молчит. Не желает оправдываться, объясняться и делать вид, что ему может быть неловко.       Всё это неправда, хотя и не ложь.       Он оставляет руки в волосах Сэма и слегка перебирает пряди в районе затылка, на что тот только больше тушуется, при этом немного расслабившись. Странно, что не дёргается и не протестует. Странно, что до сих пор не гонит.       Через какое-то время он отмирает, садится ровнее и оглядывает свой полностью заживший бок. Затем поднимает глаза обратно на Люцифера, ищет каких-то аргументов, но тот никогда их не демонстрирует. Приходится поступить немного иначе.       — Почему…? — всё, что хрипит Сэм, окунаясь в зыбкое ощущение безопасности от его рук. Ощущение, которого не может и не должно возникать. Не в этой ситуации, не в это время и, уж тем более, не рядом с ним.       — Я не знаю, — просто отвечает Люцифер, и даже шёпот звучит чересчур торопливо и громко, отскакивая от покосившихся деревянных стен опустевшей хижины. Сэм печально усмехается, будто делает судорожный вздох или хочет позабавиться такому ответу, но у него не заметно и тени иронии. Остаётся только нечто незащищённое, почти трогательное и едва трепыхающееся на виду, словно бабочка, которую поймали за крылья, угрожая их оторвать, но всё ещё не покалечили.       Это нечто щемит каждый нерв и сосуд то ли нежностью, то ли нежеланием вновь испытать отвержение. Поразительно, что человеческое тело вообще на такое способно.       Сэм случайно меняет положение так, что их лица разделяет только нежелание двинуться вперёд, тяжёлые взгляды и тёплый воздух, пропахший кровью с дымом от камина. Его утомлённые бессонницами глаза наполнены блеском слёз и просьбой уйти, но он не озвучивает её, как и не борется с обвившими руками.       Предельно медленно, так, что это едва заметно, Люцифер придвигается к нему, дабы добраться до цели и положить подбородок на плечо, на пробу продолжая перебирать волосы. Сэм отвечает тем, что остаётся неподвижно сидеть на месте, и это намного больше, чем следовало бы дать взамен. Так проходит ещё немного времени.       Внутри снова селится пустота. Люцифер думает о том, что подтолкнуло оказаться здесь именно сейчас. Думает, зачем нужно присматривать, если он пообещал себе не лезть и лишний раз не злиться. Думает, что объятия плоти — почти то же самое, что и объятия души, только проще, более приземлённо и значительно теплее. Ему хочется успокоить чужую дрожь в пальцах и обнадёжить по поводу всего сразу: Дина, восстания ангелов, Длани и любой иной причины тёмных кругов под глазами Сэма. Хочется попробовать выговориться, пусть даже самую малость, но обозначить причины всего того, что случилось. Конечно, Люцифер не в силах сделать это так, как от него, вероятно, требуют.       Ведь ему не жаль. Он не раскаивается. Он не может заставить себя оправдать чужие ожидания, поскольку на самом деле уверен в свершённых действиях. Они бывают жестокими, порицаемыми и до жути хладнокровными, но принадлежат только ему. Если отринуть этот пункт — что тогда вообще останется?       А ещё Люциферу не хочется исчезать так скоро. Если бы Сэм не заметил и не начал возмущаться, можно было бы остановить время и просидеть здесь ещё одну вечность. Не из-за жажды внимания, не из-за незнания того, как следует проявлять своё беспокойство, не превращая его в слежку или навязчивость, но из-за того, что не хочется вновь отпускать.       Ему так сильно не хочется отпускать.       — Нужно идти… — нерешительно раздаётся возле уха, как отстранённое напоминание, связующее с реальностью, и на мгновение охота пригвоздить Сэма к полу. Люцифер только отодвигается, чуть кивает, глядя вниз, и помогает встать на ноги.       Он отказывается наблюдать, как тот выбегает к машине, и испаряется с мыслью о том, что, наверное, всё ещё способен сделать куда больше обычного исцеления.       Если не для спасения Сэма, то для спасения мира, который ему явно важнее.

***

      Здравый смысл целого дня безвозвратно утекает с каждым новым фрагментом происходящего: Винчестеры проводят ритуал призыва, потом заключают в бесполезную ловушку и сверлят настойчивыми взглядами (надо заметить, сверлит, в основном, Дин, пока Сэм пытается не передумать, бросив эту идиотскую затею), спорят на счёт треклятой Длани, а затем благополучно теряют её из виду, и Люцифер перехватывает эстафету.       Он практически решает сбежать от своих мечущихся «союзников», едва подавляя желание как следует их избить, когда стену позади выбивает немыслимый поток силы, а доски и стёкла разлетаются во все стороны, словно карточный домик. Нельзя сказать, что за чувство овладевает Люцифером в момент того, как в новоиспечённом проходе возникает плавная, изящная фигура, недобро скользящая в его сторону, но оно, внезапно, объясняет остальные.       Принятие неизбежного.       Все последние тысячелетия, проведённые наедине с собой, сливались в одно кромешно чёрное, непостижимое по размерам пятно не потому, что изоляция отравляет рассудок.       Пятном была Тьма.       За неимением других вариантов, она заполонила собой каждую сторону Клетки так, что не осталось свободного места для самого себя. Проросла внутри столь глубоко, крепко и нагло, изменив до неузнаваемости, что вырвать её теперь означало совершить самоубийство. Разумеется, не буквально. Классическая смерть намного лучше.       И если бы только был шанс отстраниться от этого, не позволив ей поглотить первородный свет, коим являлся Люцифер, то, пожалуй, всё, что исходило от него после, не несло бы соответствующей окраски. Если бы только был шанс адаптироваться как-то иначе, не превратившись в плачевное подобие своих когда-то искренних намерений.       Этого шанса не было. Но он есть сейчас.       Длань загорается ослепительным рыже-белым сиянием, концентрируя силу в каждом пальце, и вызывает жжение, схожее с электрическими разрядами по телу. Опустошается так же быстро, как по венам разливается пламя могущества, уверенности и стойкости. Люцифер направляет ладонь на Амару, исторгая всё это в саму её суть, и видит, что она вот-вот прогорит насквозь. Здание трещит по швам, с потолка сыпется штукатурка, обваливаются части бетона, но Тьма остаётся стоять до тех пор, пока энергия не прекращается. Длань выпадает из руки.       Амара недоумённо и крайне недовольно оглядывает его с ног до головы, едва взмахивает кистью и притягивает к себе. Винчестеры остаются где-то далеко позади, вряд ли имея возможность и желание повлиять на происходящее.       Люциферу даже не страшно. Ему необычайно жутко, будто они видятся впервые. Будто он забыл, какого это: безвозвратно померкнуть.       Жутко до такой степени, что одно лишь прикосновение Тьмы к щеке его сосуда заставляет покрыться изморосью и застыть в воздухе.       — Нам с тобой нужно о многом поговорить, — мягко вещает она, и тон её голоса скользит по помещению, как гладкая чешуя змеи по песку.       В ответ Люцифер пялится так, словно это нанесёт какой-то урон, и понимает, что ещё может улизнуть. Вырваться из тисков так же, как в первый раз, взмыть высоко над землёй и схорониться далеко-далеко отсюда. Это отвратительная, низменная идея для такого, как он. Мятежника, привыкшего размышлять на ходу и не строить долгосрочных планов, борясь до конца.       Но это может спасти его жизнь.       Люцифер слегка поворачивает голову назад, туда, где Дин по-прежнему прилип к скамье из-за давления незримой силы, а Сэм превратился в статую с гримасой ужаса. Он знает, что при угрозе тот, обычно, выглядит иначе. Этот ужас был другим. Безмолвной паникой, беспомощностью и беспокойством за чью-то, но не свою судьбу. Сэм не боится умереть, однако боится не суметь спасти. Сейчас этот шторм был отражён в его ясном, хотя и крайне потрясённом взгляде, и Люцифер теряется в этом, не задумываясь, откуда вообще взялась подобная уверенность в трактовке чужой реакции.       Он возвращается глазами к Амаре, и через секунду вспышка поглощает их обоих, направляя неизвестно куда. Он догадывается, из чего будет состоять «разговор», но не пытается сбежать, даже когда оказывается прикован к облезлой стене какого-то заброшенного помещения.       Он принял решение не ради одобрения, правильности или почестей. О настоящих причинах стоит подумать в том случае, если удастся выжить.

***

      В противовес своему негласному имени, Тьма не обрушивает на тебя нескончаемый мрак. Она тоже способна отдавать свет, когда атакует и мучает, но, в отличии от света божественного, этот, заимствованный — не более, чем оружие. Леденящее, идеально острое, меткое и испепеляющее одним касанием.       Оставшиеся силы Люцифер тратит на то, чтобы искусственно заглушать боль от её выстрелов. В противном случае, ничтожное человеческое тело тут же сгорит дотла, а агония достигнет апогея, даже если давно ему знакома. После этого Амара отступает, задавая всего один вопрос, ответ на который не способен дать никто.       «Где Он, и почему тебя не спасает?»       Всякий раз, как это звучит из её уст, Люцифер маниакально смеётся, выпуская тем самым не только издёвку над её горем, но и лишнее напряжение. Кроме того, ему действительно слишком весело это слышать. Бог не поведётся на такие игры и никогда не придёт, даже если Его умолять. Это ясно всем, кроме Амары, поскольку она пропустила слишком многое из произошедшего миллионы лет тому назад. Он не станет прислушиваться к покаянию и никогда не посодействует, даже если всё ещё здесь. Однако Люциферу давно наплевать на эти факты, и он молчит вовсе не из гордости.       Нужно выбить больше времени. Не для себя, для тех, кто ещё может спастись. Не одолеть, не бросить вызов, потому что это сумасшествие. Спастись. Если раньше эта мысль казалась абсурдной, то ныне была единственным, за что оставалось цепляться прежде, чем начнётся новый залп, а за ним совершенная, чистая во всех отношениях боль и гул в виде своего же непроизвольного крика.       Так продолжалось несколько часов. Или дней. Или месяцев. Люцифер крайне плох в измерении времени на Земле, так что считал лишь короткие интервалы отдыха, в которые можно было немного подумать. Он ненавидел на что-либо надеяться, но делал это практически постоянно. Верить было особо не во что, по сему он избрал благоразумие Сэма, который не станет вытворять глупости и потратит свою энергию с пользой. Например, заляжет на дно в охапку с братом вместо поиска способа победить то, что не предусмотрено побеждать законами природы, и тогда всё будет в относительной норме. На большее рассчитывать смысла нет.       К несчастью, его надежды всегда рушатся.       В какой-то момент, будучи на грани очередного беспамятства, Люцифер едва разлепляет глаза от звука автомобиля, чувствуя, как обугленная кожа с правой стороны лица трескается и кровоточит из-за малейшего движения. Он не может разглядеть того, как машина тормозит прямо возле ворот, как из неё выбегают сразу три человека, как Амара пробует их задержать, но затем что-то происходит. Поле зрения заливает новая вспышка света, и он автоматически зажмуривается, ожидая атаку. Боль не приходит, и остаётся только чей-то высокий вскрик, оборвавшийся на середине. Люцифер снова пробует открыть глаза. В голове стоит странный, противный звон, вызванный то ли потерей сил, то ли каким-то заклятием, только что приведённым в действие. Сквозь пелену из запёкшейся крови он видит, что Тьмы рядом нет. Кто-то подбегает ближе и закидывает его руку на плечо, заставляя куда-то идти. Ноги давным-давно онемели и едва волочатся по земле, превращая каждый шаг в испытание, но, в конечном итоге, они оказываются на улице, где свежий воздух сразу ударяет в лицо.       Люцифер не понимает происходящее ни на секунду. Либо оно намного сюрреалистичнее того, с чем доводилось иметь дело, либо он потратил слишком много благодати, чтобы в принципе что-то понимать.       Он почти валится на заднее сидение и слегка съезжает вниз, когда натыкается более чётким взглядом на Сэма, который хлопает дверцей и кивает Дину в знак того, что пора сваливать. Внутреннее смятение растёт прямо пропорционально неверию, что сложно спутать с чем-то ещё.       Сэм вдруг поворачивается к нему, бегло осматривая нанесённый ущерб, и убирает слипшиеся пряди волос с его лба, немного поморщившись от увиденного. Люцифер плевать хотел на это тело, потому протягивает обожжённую руку наверх и впивается в его предплечье, игнорируя всякое кровотечение. Сэм тут же замирает, глядя несколько растерянно и хмуро.       — Какого чёрта ты не сбежал?! — швыряет он, отталкивая обратно к спинке, но Люцифер даже не сопротивляется. Только улыбается окровавленными зубами так легко, будто ждал именно этой реакции. Ему хочется высказать очень много едких, жёстких вещей касательно своих ощущений за всё прошедшее на поверхности время, но он по-прежнему не понимает, о чём говорить, и стоит ли. Он не знает, почему не сбежал. Из-за принципов, неудовлетворённого возмездия, когда-то незавершённого диалога или желания оказаться для одного человека намного большим, чем враг. Доказать своё право на выбор и самосовершенствование, даже если это окажется смертельным. В этом они, всё-таки, похожи.       Сэм неожиданно берёт его за плечи, резковато надавливает и заставляет прилечь, оставаясь сидеть сбоку. Поджимает губы, сводит брови, бегает глазами по ожогам на его лице и пытается что-то сказать. Похоже, тоже не имеет представления, что.       — Не смей больше так поступать, — шепчет он сквозь стиснутые зубы, глядя куда-то в сторону, и невольно сжимает пальцы Люцифера своими. Тот только тихо хмыкает, не слишком хорошо осознавая всё сказанное сейчас.       — Почему?       — Потому, что я не хочу видеть тебя полуживым, — быстро шикает Сэм так, чтобы голос не выдал тяжести в его горле. Произнося это, он словно подразумевает, что не хочет видеть вообще, но если раньше это было основной политикой, то ныне звучало несколько иначе.       Они едва ли понимают, как именно. Не исключено, что всё это вообще не стоит понимать. Всё, кроме потребности сидеть рядом, положить перегруженную голову на плечо, сплести пальцы и уставиться на дорогу в надежде на отсутствие преследования. В желании растянуть момент настолько сильно, что он навсегда врежется в память обоим, как самое близкое, чего удалось достичь.       Быть может, хотя бы тогда эмоции примут свой первозданный вид, не потерявшись во тьме отрешения.