Завтра в Париже

Париж в это время года отвратительно прекрасен. Хотя, будем честны - прекрасен он в любое время года. Да и отвратителен настолько же - уж любви к крысам, клопам и голубям Чарльз никогда не питал. К полудню улицы раскаляются чуть ли не до бела и Чарльз своей лысиной ощущает все прелести яркого солнца в отсутствие волос. Голос Рейвен в голове только посмеивается. Было бы забавно, если бы не было так грустно. Чарльз предпочитает об этом не думать, не жалеть себя и не переливать из пустого в порожнее, но слишком уж многое в его жизни изменилось за последнее время, чтобы мысленно не возвращаться в прошлое. В то время, где всё было хорошо. Будь он проклят за все свои выверенные, взвешенные до последнего решения. “Видишь, что ты натворил, Чарли?” “Видишь, чем обернулись твои игры?” “Возомнил себя Богом, так спускайся обратно на землю грешную, тебе тут самое место!” Рейвен жутко поругалась с ним тогда. Хотя нет, они поругались. Уж свою вину Чарльз научился признавать. Признаваться самому себе оказалось нестрашно, разве что очень мучительно. С Эриком было, конечно, легче. Он мог поднять на смех, мог язвить, плеваться омерзительно честными словами, но Чарльза это почему-то никогда не обижало. Слова Эрика всегда были лишь словами, а его честность никогда несла Чарльза угрозы. Ему можно было повиниться, рассказать, что в голову взбредет, натолкнуться на непонимание, неприятие и даже осуждение, но Эрик ни за что не пожелал бы ему плохого. Сам Чарльз не умеет быть с собой настолько нежным. Его собственное подсознание его не уважает. Его собственное подсознание, голосом Рейвен, мертвой по его вине Рейвен, желает ему смерти. Ну что за клоунада, право слово! Разговоры с самим собой перестали быть разговорами с умным человеком, а Чарльз и не заметил. “Париж - замечательный, божественно-атмосферный город с богатой историей, завораживающими видами и дружелюбнейшими людьми!”  Чарльз со вздохом отбрасывает путеводитель, всученный каким-то рекламщиком. Бред, да и только. У самого Ксавьера для Парижа не находится ни одного комплимента. Чарльз не хочет ни истории, ни видов, ни тем более, Боже, упаси, людей. Чарльз хочет вернуться в номер, абсолютно проигнорировав заинтересовавшегося им мальчика на ресепшене (уймись, пацан, я для тебя слишком стар) и отковать ту замечательную бутылку виски, что дожидается момента на дне чемодана. “День сегодня отвратительный, мутный, жаркий,” - проносится мысль от девушки за соседним столиком, и Ксавьер с ней абсолютно согласен. - “кажется, сегодня вечером я напьюсь.” - О, да, кажется сегодня вечером Чарльз тоже напьётся. До отключки, до пьяных слюней. Так, чтобы ни одна конечность не слушалась. У него же это в крови, семейное. Удивительно, но под влиянием мыслей о предстоящем вечере, настроение поднимается. Чарльз с упоением сёрбает кофе, наблюдая за прохожими. Отсюда даже видно Эйфелеву башню, хотя ее видно практически из любой точки города. “И все-таки, странное сооружение. Что только все в нем находят?” Бедняга-официант, с какой-то сумасшедшей конструкцией из тарелок в руках извиняется за задержку, ставя перед Чарльзом поздний-препоздний завтрак и тут же убегает. Прошлый свой вечер Чарльз помнит смутно: алкогольная пелена сделала свое дело, но его это ничуть не тревожит. Хэнк позвонит только послезавтра, поэтому трезвый голос Ксавьеру без нужды. Рейвен язвительно заявляет, что Чарльз заливает последние здравые мысли алкоголем и ничего хорошего из этого не может выйти по определению, но ему откровенно плевать. Правда в том, что Рейвен почему-то не любила алкоголь только тогда, когда стакан оказывался у Чарльза в руках. Впрочем, ему тоже не слишком нравилось, когда она пила. Должно же у них быть что-то общее. Оно и есть. Было когда-то. До Эрика Леншерра. Потом у них кажется совсем ничего общего не осталось. Хотя, может, Чарльзу это только кажется? Может, он просто не заметил, как Рейвен выросла? И за это он тоже себя винит. За Рейвен, за Эрика... в конце концов, за Джин. Джин Грей, его милая, маленькая девочка. Почти дочь. Она ведь вполне могла бы быть его дочерью. Маленькой бестией. Ей бы достались его голубые глаза, (а ведь глаза Джин и впрямь были ярко голубыми) и каштаново-рыжие волосы, как у Эрика. Что за глупости порой лезут в голову, в самом деле. У Эрика ведь была дочь. Малышка Нина, копия матери. Маленькая Белоснежка. Любимая дочь от любимой женщины. И сын... Это только Чарльз запер себя в своей же школе. Посвятил себя тем, кому твердил: мы семья. Стали ли они семьей на самом деле? Стал ли он семьей, для кого-то? Отцом? Или хотя бы странным дядюшкой? Плохой вопрос. В новом кожаном директорском кресле теперь сидит Хэнк, биологию преподает он же. Школа имени Джин Грей для одаренных детей открывает свои двери для действительно желающих там оказаться, нуждающихся в этом. Так будет лучше, убеждает Чарльз себя. Хэнк Маккой намного лучше, чем лысый алкоголик с кризисом среднего возраста. Хотя какой тебе средний возраст, Ксавьер?! Пятдесят скоро стукнет, почти полвека мыкаешься, позорище. И все бы хорошо, но даже самый дорогущий виски не вытряхнет дерьмо из собственной головы. В редкие часы, когда солнце уже почти село, но его руки не заняты гранёным стаканом Чарльзу мерещится, что он в этом мире не один. Это ведь правда. Маленькая, милая Джин Грей смотрит на них всех с неба. Он не один, у него есть Маккой, школа, у него есть... Эрик. Где-то очень, очень далеко, но есть. Они все. Правда ведь? И все-таки, что он делает со своей жизнью? Сколько ему осталось? Лет пятнадцать? Двадцать? Наслаждайся, пока можешь, дурак! И Чарли наслаждается. Одна выставка, другая, третья. Он правда старается: увидеть, рассмотреть всё до мельчайших деталей, познать собственными глазами. Пока погода хороша, пока есть силы хоть не в ногах, но в руках. Он даже посещает оперу. О, опера Гарнье - одно из лучших его решений. Чарльз не помнит даже названия выступления, но на долгие три часа из его головы вымывает все мысли и ощущение спокойствия, сопровождающее это, несравнимо ни с чем. Чтение в парках становится его любимым развлечением. Можно остаться в кресле, можно пересесть на скамейку. Взять с собой чая в термосе, слушать как крякают в фонтане утки и просто читать. Или закрыть глаза, подставив лицо солнцу и ловить мысли проходящих мимо людей. “Все лучше, чем застыть со стаканом на балконе, пялясь в небо.” - думает Чарльз. Это похоже на жизнь. Какую-то немного стариковскую, чуть унылую и слишком степенную, но весьма неплохую. Порой, правда, становится так скучно и одиноко, что он заговаривает с тем молоденьким мальчиком на ресепшене. Луис забавен, учтив и не перестает мысленно восторгаться весьма внушительными руками Чарльза. Не то чтобы Ксавьер был падок на похвалу, но мальчишка так очевидно раздевал его глазами что Чарльз не мог удержаться и не подразнить юнца. Справедливости ради, в свои годы он был не так уж и плох. Но случались такие дни, как этот. Когда Ксавьер сидел на веранде кафе, солнце припекало ему макушку, кофе в чашке был отвратительным, а мысли в голове - исключительно безрадостными. В один из таких дней его нашел Эрик. И опять у Чарльза в руках белая пешка, опять напротив - Эрик Леншерр. Как тридцать лет назад в поместье в Уэстчестере, как двадцать лет назад в самолете в Париж. Но вот они наконец в Париже, двадцать лет спустя. Только мир вокруг стал другим, а они как будто всё те же. Вот-вот Эрик клыкасто улыбнется, плеснет виски на два пальца Чарльзу, а себе - скотч. Подкинет дров в камин и сделает свой ход. “Ты дал мне дом, и я хочу отплатить тебе тем же.” И Чарльз хочет глупо хихикнуть, хочет рассмеяться некрасиво и отчаянно. У меня ведь есть дом, целое поместье в штате Нью-Йорк. Неужели ты, Эрик, забыл? Но правда в том, что поместье так и не стало Чарльзу домом. Оно было - те сказочные первые полгода, когда еще не было школы, а была только первая команда мутантов, что только учились собой управлять. Когда ничего еще не случилось. До всего. До Кубы. Его домом были люди. Весьма определённые, причём: Рейвен, Джин... Эрик. Эрик в первую очередь, пожалуй. Может дело было в данном много лет назад обещании, может в чём-то ином, но суть оставалась одна - с Эриком сознание было спокойно. Конечно, работа мысли Чарльза не прекращалась ни на секунду, конфликты между ними вспыхивали и гасли один за другим, словно айсберги в океане сталкивались их мнения. Но Чарльз не чувствовал себя всесильным. Воля Эрика была самой сильной из всех, что Чарльз видел до этого. Он был несгибаемым монолитом, и Чарльз невольно чувствовал себя рядом с ним свободнее. Не нужно было себя одергивать, не нужно было держаться в рамках, нужно было лишь быть собой. “Ты совершенно не умеешь общаться с людьми, не сканируя при этом их мысли,” - сказал Эрик когда-то, - “ты показываешься им таким, каким тебя хотят видеть, говоришь то, что от тебя желают услышать.” И это было правдой и неправдой одновременно. Просто с Эриком у него не оставалось выбора. Не оставалось масок, которые Чарли мог бы напялить, нарисовать, как затейливый грим. Для Эрика масок не было, потому что Чарльз не знал, какими они должны быть спустя все годы расстояния между ними. Ему нельзя лезть в его голову. Нельзя читать мысли Эрика Леншерра. Ограничение, казалось бы, но сколько возможностей он в раз открыло Чарльзу. “Я хочу дать тебе дом” “Тогда останься. Не уходи.” Леншерр принимает правила игры. Пусть лицо его застыло от удивления, дыхание чуть участилось, а зрачки малость расширились, он согласно кивает. Будто для них привычно говорить... такое. Просить не уходить. “Эрик ведь никогда не выказывал желания остаться,” - думает Чарльз. - “Никогда этого не хотел, наверное. А я никогда не просил, хотя надо было.” Чарльзу стоило попросить его остаться. Если не после истории с апокалипсисом, то в последнюю встречу точно. Но слова будто слипались в один огромный комок, забивая горло и не давая даже вздохнуть. И вот, спустя столько времени в груди разливается облегчение. Эрик завороженно рассматривает его, будто кожа Чарльза внезапную позеленела, на лбу выросли рога, а на шее проступили жабры. Будто видит его в первый раз. Чарльз задумчиво рассматривает его в ответ. Все-таки прожитые годы нашли отражение не только на его собственном лице: лоб Эрика изрыт морщинами, на щеке виднеется еле-заметный шрам - след последней их встречи, но от этого он не становится менее красивым. Чарльз задыхается от собственных мыслей. Эрик накрывает его пальцы, нервно вертящие пешку, своей рукой, сжимает. И зубасто улыбается.